Ни у кого во всей Сосенке не было такого высокого и красивого забора, как у Макара Подогретого. Даже длинный как жердь Михей Кожухарь не мог заглянуть через него. Двухметровые доски были подогнаны плотно, а над ними протянулся навесик из оцинкованной жести — чтоб не замокало. Люди, идя по улице, могли видеть только крышу и трубу хаты Макара. Забор отгораживал владения Подогретого не только от улицы, но и с двух сторон от соседей. С того времени, как Никодим Дынька возвел его, на подворье не проникла ни одна чужая свинья. Да что там свиньи, если даже куры, гуси и индюшки, имея крылья, и те не решались преодолеть такую высоту.
Славный забор у Макара Подогретого. Выйдет Олена утром на подворье, не мозолят ей глаза соседние усадьбы, и к ней никто не заглянет. Вынесешь из хаты просушить на солнце вещи — и чужие глаза не видят твои подушки, ковры, одежду.
И вот однажды утром Олена услышала, как кто-то немилосердно колотил по забору. Она выбежала из хаты и чуть не сомлела: Никодим Дынька отбивал топором доски.
— Вы что, Никодим, сдурели?! Макар, иди-ка сюда! — завопила она на все подворье.
— Да это ж меня Макар попросил, — сказал Дынька и — бабах обухом по доске.
А Макар, вместо того чтобы прогнать Дыньку, поздоровался с ним за руку и начал ему помогать.
— Не дам! — истерично закричала Олена и, вспоминая всех чертей, стала отталкивать от забора Макара и Дыньку.
Дынька плюнул, закурил цигарку и сел, а Макар не без усилий затащил свою спутницу жизни в хату и обратился с категорическим вопросом:
— У тебя, Олена, есть голова на плечах?
— А у тебя? — в свою очередь спросила Олена.
— Выслушай меня. Начали мы строить в степи полевой стан — чтоб людям было где отдохнуть и пообедать в жару…
— Так построили уже один!
— То в первой бригаде, а это в третьей… И хоть плачь, не хватает досок на крышу…
— Лучше б ты гроб мне из них сделал! — заголосила Олена. — Был муж как муж, пока не связался с Гайвороном! Он всеми вами верховодит…
Для подкрепления своих атак Олена разбудила дочь. Но Светлана, выслушав мать, сказала:
— Правильно, отец, делаешь, а то от всего света отгородились.
В полдень пришла машина, и Макар, погрузив доски, уехал в поле. Олена изредка посматривала в окно: боже мой, стояла хата без забора, как прыщ на голом месте. А Дынька, чтоб ему покрутило руки, навешивал совсем низенький штакетник… Не удержалась Олена, выбежала на подворье:
— Повыше делай, повыше! Да гуще!
— Каждый забор имеет свою пропорцию, Олена, и ты меня не учи. Зачем тебе прятаться от людского глаза? Живете честно, хлеб едите заработанный, так, значит, и жить надо на виду, — рассуждал Дынька. — А такой штакетник подвяжет хату, как поясочком.
Дынька закончил работу, и Олена не на радостях, а для порядка пригласила в хату:
— Заходите, дядько Никодим, да чарку выпейте.
Дынька отказался:
— Еще имею одну работу тонкую. Просил Макар, чтоб непременно закончить до воскресенья рамы для портретов.
— Для каких портретов? — поинтересовалась Олена.
— Это, значит, твой Макар с моим Олегом придумали: чтобы Иван Лисняк нарисовал лучших людей нашего села… Портреты большие. А я смастерю дубовые рамки, и вывесим их, чтобы все видели и чтоб было на них равнение, — пояснил Дынька.
— Ты смотри… Кого ж он рисует?
— Известно кого: Нечипора Снопа, Михея Кожухаря, — загибал Дынька пальцы, — Максима Мазурового, Стешку Чугаеву… И еще Савку Чемериса нарисует… Без Гриця вода не освятится: Савка везде пролезет…
— Разве рисуют того, кто хочет? — поправила на голове платок Олена.
— Где там! — махнул рукой Дынька. — Правление заседало, обсуждало каждый портрет… Жаль мне, что не нарисуют Гайворона. Сам не захотел. Говорит: «Я еще ничего не сделал и, кроме выговора, никаких отличий не имею». А Коляда встал и тоже: «Есть такое мнение, чтобы согласиться».
— А из молодиц никого на портрете не будет? — выспрашивала Олена.
— Мотрю Славчукову нарисуют…
— Чем же это она так угодила?
— За труды удостоили. А Савка, ей-богу, сам напросился.
— А почему ж вас не удостоили? — зацепила Дыньку за живое Олена.
— Баба моя на портрете будет. О! За буряки. Сказать правду, Текля моя к работе рьяна, но и я ж тоже… Словом, им виднее… Я не святой, чтобы меня малевали… Но ты, Олена, скажи Макару, что я не меньше сделал для артели, чем Савка Чемерис… Это люди знают!
Чем бы ни занимался Макар Подогретый, а находил время зайти к Ивану Ивановичу Лисняку и посмотреть, как продвигалась работа. Портрет Нечипора Снопа уже был готов. Писал его Лисняк с фотографии, ибо позировать Нечипор отказался.
— Нет времени сидеть мне здесь, жатва…
Зато Текля Дынька приходила исправно и позировала добросовестно: час могла сидеть, не шевельнувшись. Когда портрет был написан и Дынька вставил его в рамку, Текля заплакала.
— Ты чего? — спросил жену Дынька.
— Горько, что не рисовали меня, когда молодой была…
Савка Чемерис пришел к Лисняку, как на праздник: подстриженный, побритый, в новых брюках и в синей сатиновой рубахе. Сопровождали его Михей Кожухарь и Дынька.
Пощупав полотно, краски, Савка написал Ивану свое первое требование: «Нарисуй меня на коне».
