– Если он будет упорствовать, мы скажем, чтобы он доказал свою мужскую силу при свидетелях.
Лукреция не сказала ни слова. Она замерла, и глаза ее будто остекленели.
Сезар подошел к ней, и положил руку на плечо, и сильно сжал. Сказал:
– Он не станет даже пытаться, потому что испугается. Он нервического темперамента, он полон черной желчи, что сообщает слабость его воле. Он даже не явится. Я уверен в этом.
Тут Лукреция отмерла, подняла на него глаза и сказала голосом, в котором можно было угадать какую-то злую усмешку:
– Тебе следует учиться больше верить в свою ложь, брат.
Сезар убрал руку, словно обжегшись.
– Пойдем, пойдем, дочь, – сказал Александр, тяжело поднимаясь с кресла, – провожу тебя в твои покои.
Он вел ее и говорил – уговаривал:
– Ты, главное, не бойся: бояться совершенно не помогает. Я мало тебе внимания уделял, а все-таки ты главное впитала, из воздуха съела. Зубки-то у тебя острые и взгляд тоже острее, чем у… Неважно. У тебя во всем, что происходит, своя роль, и она большая, куда больше, чем думают твои братья и чем думаешь ты сама. Не только завтра, но и вообще, через год, через два, десять. Про дочерей мне ничего не говорили… Только про сыновей…
– О чем вы, отец? – спросила Лукреция.
– Что Сезаровы письма? Сожгла?
Лукреция покачала головой.
– Сожги. Не в тех руках они могут стать оружием.
– Вы знаете, что там написано?
Отец замолчал, потом ответил:
– Нет, но я знаю моего сына. Но дело даже не в том, что там написано сейчас. Дело в том, что там будет написано завтра, послезавтра, через три дня. Такие письма имеют свойства менять содержание со временем, в этом показана суть изменчивости мира.
Лукреция искоса глянула на отца, но переспрашивать не решилась. Войдя в свои покои, заметалась, закружилась – ах, здорово было бы так закружиться, чтобы отсюда улететь! Но так раскружиться не получалось. С надеждой шагнула к окну, но в окне было пусто – ни следа матери и сестер.
Достала Сезаровы письма, взвесила их на руке. Они были тяжелы и гнули вниз, к земле. Стыдясь, отложила одно, последнее, спрятала в сундуке, в складках, в подоле багрового платья. Какой ущерб возможен с одного письма?
Остальные поднесла к очагу… Замерла на несколько мгновений, а потом разжала слабую, разморенную руку. Долго смотрела, как они горят, а после, не раздеваясь, легла на кровать и сразу же уснула, убаюканная дымной песней сожженных писем и чувств, что они содержали.
Служанки, должно быть, вечером ее переложили, потому что утром она проснулась переодетая в ночное, под одеялом, и волосы ее были распущены.
Она проснулась, улыбнулась сначала – потом вспомнила.
Подошла к окну – там скакали несколько всадников, и первая ее мысль была о том, что это братья скачут ей на подмогу, а потом она поняла, что братья уже тут, они не прискачут, прискакать может только он: муж со страшной бородой.
Матери не было, сестер не было тоже. «Должно быть, – подумала Лукреция, и от этой мысли ей стало еще страшнее, – от меня тут ничего не зависит».
Ее одевали в голубое закрытое платье, косы спускали волной по плечам, слегка белили лицо – чтобы казалась юнее. Она – и так юная.
Одевались – Хуан и Джоффре, облачались отец и Сезар.
Вошли в зал суда по очереди, не вместе. Истицей – Лукреция, Хуан и Джоффре – свидетелями, отец – судьей, Сезар – обвинителем.
Что же вы делаете? Разве так суды судятся?
Вели Лукрецию под руки, а ноги ее подгибались. Вели ее, в голубом платье, совсем молоденькую, нежную, похожую на какой-то цветок – невзрачный и полевой. Посадили в правом углу. В левом сидел Джованни со своими приближенными.
Так шептала она, кроткая, говорила ласково: слово – ложь, слово – ложь.
Вставала за кафедру, говорила:
– Я осталась девицей, потому что муж мой бессилен.
И даже не покраснела, и даже не запнулась: хорошо отцовскую науку усвоила. Усадили ее обратно.
Хорошим прокурором был Сезар, бледным стоял в фиолетовой кардинальской мантии, которая ему не шла.
Сказал вальяжно и беспощадно, сверкая черными, наглыми, торжествующими глазами:
– Чтобы доказать всем, что на тебе нет бессилья или порчи, ты возляжешь сейчас с ней в присутствии пятерых судей.
Лукреция сложила руки и сильно-сильно впилась пальцами в ладони. Она опустила глаза, чтобы никто не увидел, что происходит на ее лице, и порадовалась, что сидит.
Наступила минута, страшная, чумная минута, в которую все молчали, в которой решалось что-то очень важное, но при этом темное и грязное.
– Нет, – сказал как выплюнул Джованни Сфорца. – Я отказываюсь.
Почти бестелесный выдох пронесся по залу. Сезар подошел ближе к врагу и заговорил, и пока он говорил, рот его широко открывался – так, что видны были клыки:
– Тогда церковный суд признает тебя бессильным, а брак – несостоявшимся. Донне Лукреции оформляется развод.
Тон его был ровным, ровным и спокойным, но в самом конце его звякнула золотой монетой радость.
Тогда лицо Джованни исказилось яростью, глаза начали вращаться по кругу, в разные стороны, – казалось, что он одержим бесом. И тогда он прошипел, прошептал, прокричал уже не совсем по-человечески, словно зверь, словно змий, словно дьявол: