Джоффре и Альфонсо подружились, купались на речке. Лукреция и Санча прогуливались под ручку по садам, музицировали, слушали рассказы поэтов. Санча до утра могла сидеть, а Лукреция не засиживалась: она своему мужу сказки на ночь читала. Ложилась, обнимала, укутывала волосами, начинала речь. Альфонсо лежал как в колыбели, смирно, смотрел на то, как всполохи огня пляшут на потолке, воображал в них речи Лукреции: то великанов, то византийских принцесс, то старых, скрюченных ведьм.
Засыпал – иногда сладко, иногда страшно. Просыпался ночью, боялся. Лукреция чуяла, зажигала свечу, укрывала водопадом волос, прогоняла кошмары. Из своих волос связала ему шарф. Потом думала: надо вычесанное копить, смогу ему волосами ложе устлать, как гамак сделаю.
Так и жили: в дремоте, в сонном союзе, в балдахинном мире.
Все это видели. Говорили:
– Ничего, он поздний. Подрастет, свое возьмет.
А Санча была нетерпеливая: про таких говорили, что глаза у них хоть и потуплены, но потуплены в преисподнюю. На своего мальчика-мужа смотрела с неодобрением, глухим раздражением взрослой женщины. Не хотела ждать, пока он подрастет. Сейчас хотела жить.
А по дому – шумно, по-мужски – ходили высокие черноглазые деверья.
Сезар или Хуан – смотри, не ошибись, Санча.
Хуан веселее, пожалуй, а страсти Сезара – опаснее. Но чем опаснее, тем интереснее, правда, Санча?
Хуан или Сезар: у Хуана судьба умереть от кинжала – это написано в его пухлых губах, но перед этим он поживет. Над Сезаром довлеет тень рока – губы у него узкие, сжатые, напряженные, они мало кому улыбаются. Но если поманишь одного – он не откажется, если поманишь другого – не откажет.
Санча красовалась перед зеркалами. Завивала кудри, вплетала в прическу жемчуга, заказывала парчовые платья глубоких цветов, надевала драгоценности из шкатулки, что дал ей с собой отец, король Неаполя. Украшала себя алыми розами – они чудесно оттеняли белое лицо, темные волосы, красные губы. Белые розы Санча посылала бледной Лукреции, но Лукреция свои ставила в вазы. Ей-то некого было впечатлять.
Санча сидела с деверьями на открытых террасах виллы. По потолку шла роспись: могучие циклопы, полуголые нимфы, фрукты, брызжущие соком.
Сверху нереида Галатея бежала от циклопа Полифема, внизу незаконная дочь короля Неаполя, Санча, бежала к чужим объятиям.
Только все выбрать не могла: Хуан или Сезар.
Скоро о ее терзаниях прознали – но прознали только женщины. Это была женская тайна, мужчины в нее не допускались. Не сговариваясь, женщины знали, что мужчинам о ней говорить не след. Мужчинам – и Лукреции.
Женщины обсуждали. Говорили:
– Я бы выбрала Хуана. Пусть ненадолго, а все-таки он веселый и красивый, есть ли что-то важнее?
– А я бы выбрала Сезара. Такой, кажется, злой и никого не любит, но меня бы он полюбил, и любил бы одну в целом свете.
– А я бы… Я бы выбрала папу Александра. Ладно вам, не смейтесь, подруги! Он обходителен, могущественен и богат. Как возвысилась бы моя семья, если бы я выбрала его! Я ходила бы только в алом и ела бы с золотых тарелок.
Слухи вернулись к Санче, нисколько ее не успокоив: теперь вместо двух вариантов ей пришлось выбирать из трех.
Устроили танцы, бал, праздник. Санча собиралась на него, как молодая лошадь – на охоту. Ноздри ее нервно раздувались, она была хороша и знала, что хороша.
Санча специально припозднилась: вошла, когда все уже началось, хотя готова была заранее. Золотое платье в пламени свечей так и сверкало, и взгляды всех к ней сошлись, как она того и хотела.
Некоторое время она просто стояла и смотрела на всех, а все на нее смотрели.
Потом музыка заиграла, а Санча грациозно двинулась вперед, и за ней пошел людской шепоток. Да, это и правда королевская дочь. Они другие все-таки, короли, кровь у них не алая, а золотая. И пусть незаконная – тем ярче она сияет, что сама рождена от великой любви. Зачем такую красоту мальчишке отдали?
Санча вышла в круг дам, что цепочкой плясали, встала там посередине, знала, что все на нее одну смотрят. Чувствовала, что сегодня все решится. Внутренним чутьем знала, что сегодня выберет.
Загадала: кто первый из мужчин ее за руку возьмет, того она и будет.
Но ее за руку брали пока что только женщины. Женские руки были разные, но все были одеты в перчатки, так что казались одинаковыми. Все женские руки были деликатны, брали Санчину ладонь с почтением.
И вот кто-то ухватил ее – сильно, потянул в хороводе к себе, заставил двигаться в его ритме.
Санча все смотрела на руку и на лицо глядеть медлила. Ей было очень интересно, но она медлила.
Трепеща от предвкушения, подняла глаза.
Хуан.
Ну, Хуан – значит, Хуан.
Лукреция сидела в углу с Джоффре и Альфонсо. Развлекала их, смотрела, чтобы пирогов не переели, чтобы животы потом не болели. Поправляла им волосы, белые и черные. Она была как Санча: тоже счастливая, но совсем другим счастьем.
Сезар смотрел на эти женские счастья тяжелыми, налитыми, бычьими глазами.
Одним вечером Санча все чему-то улыбалась.