– Мы вышлем твой портрет, писанный Вазари, и твоя красота, приданое, а также то, что слухи эти – всего лишь уязвленное самолюбие бессильного бывшего жениха, уверят их в том, что откладывать свадьбу не следует.
Лукреция кивнула и встала. Что-то было в тоне отца, что она поняла: ей следует идти. В дверях уже она обернулась и спросила:
– Что мне делать с этими слухами?
– Ничего, – быстро сказал отец. – Не беспокойся. Скоро ему надоест. Скоро у него будет много других занятий. А еще через некоторое время вряд ли у него останется такой громкий голос, как сейчас.
Лукреция поклонилась отцу и вышла.
Александр откинулся в кресле и потер пальцами виски.
Джованни Сфорца сам по себе был уже не опасен. Но было кое-что, чего он не говорил дочери. Слухи, как знал папа Александр Шестой, иногда становились сильнее самого сплетника. Слухи, повторенные много раз, слухи, подхваченные тысячей языков, иногда набирали такую силу, что становилось неважно, каким было их начало.
И иногда – очень редко, но такое все-таки случалось, – слухи становились настолько могущественными, что прорывались прямо в реальность и становились правдой. Они сметали волю людей, про которых говорили, – и заставляли их совершать невиданные вещи.
Не все, конечно, были таковы. Некоторые были подобны ручью, пересыхающему летом. Некоторые мощно начинались, но помнили о них потом немногие, и скоро они забывались.
Но этот, думал Александр, этот, не казавшийся ему вначале стоящим внимания, вдруг оказался таким громадным и полнокровным, что однажды мог бы стать правдой – к вящему ужасу понтифика.
Как было прежде сговорено, последовали две помолвки Арагонских бастардов с бастардами де Борха.
Прибыли наконец Санча и Альфонсо. Санче было двадцать, Альфонсо – тринадцать лет. Вышли рука об руку, жених и невеста.
Навстречу им двинулись Джоффре и Лукреция, тоже жених и невеста. Лукреции было двадцать, Джоффре – тринадцать лет.
Смотрели друг на друга все четверо, настороженно и понимающе.
Обе свадьбы играли в один день, наскоро, наспех. Надо было союз скрепить.
Чуть не запутались, кто на ком женится: Джоффре случайно вместо невестиной руки за руку Лукрецию взял.
Волна пошла по гостям – и потом враги говорили: правы, значит, слухи про кровосмешение. Кровь к крови тянется, кровью, как падальщик, питается. Правы были Сфорца: нет дыма без огня.
Обвенчали.
На пиру сидели: молодым женам вина наливали, а молодые мужья все больше на выступление смотрели, ученым собакам хлопали, от глотателя огня и вовсе пришли в восторг. К концу вечера уже зевать начали.
Потом развели молодых по спальням, оставили одних, проверив, что пары не перепутались. Плотно-плотно затворили двери.
Черноволосая Санча нависала над черным Джоффре, беловолосая Лукреция – над белым Альфонсо. Стояли юные мужья навытяжку, ждали от жен руководства. Все в ночи казались одинаковыми.
Наконец Санча решилась. Сказала:
– Жить будем так: ты иди спи там, на кушетке, а я тут буду спать. Поменьше мне докучай, не попадайся на глаза – и я тебе докучать не буду. Понял? Делай что хочешь: хочешь – на лошадях гарцуй, хочешь – на войну иди, хочешь – в университете учись. Только так сделай, чтобы я поменьше тебя видела. А то я твоя жена, и у меня все братья – младшие, я знаю, как сделать твою жизнь невыносимой, если захочу. Расти сам. Как вырастешь – приходи: посмотрю на тебя заново, решу, как с тобой быть.
Джоффре ей кивнул, взгляд отвел, пошел спать на кушетку и после ей на глаза старался попадаться поменьше.
Совсем другой разговор шел у Лукреции и Альфонсо.
– Какой ты красивый, – сказала Лукреция, внимательно разглядывая его. – Ты похож на ангела, что изваян в соборе Святого Петра на колонне главного нефа, который второй по счету снизу.
– Я был там, но ангела не запомнил, – шепнул он. – Теперь посмотрю.
Лукреция подошла к нему, поправила на нем дублет. Альфонсо еще не закончил расти, и она была выше него. Стоял навытяжку, послушно. Тогда Лукреция протянула руку и осторожными пальцами поправила ему кудри.
– Какой ты беленький, – снова сказала Лукреция, – как сахарная голова. А волосы – чистый мед.
Альфонсо все смотрел на нее снизу вверх, слушал, слушался.
– Дай тебе перину взобью, чтобы слаще спалось, – сказала Лукреция и, отвернувшись от него, стала поправлять постель.
Он, одетый в белую рубашку, послушно лег в кровать.
– Вот бы у меня был такой сынок, – мечтательно сказала Лукреция, пропуская пальцы сквозь его светлые волосы.
Белые сыновья родятся от белых мужей, златовласые – от златовласых. Легко такого ребеночка получить – легко, если муж тебе не сын.
Лукреция чесала его серебряным гребнем. Подавала полотенце по утрам после умывания, как служанка. Выбирала ему наряды по утрам. Мечтала о чем-то. Не о том, о чем с чернокудрым Перотто.
Санча с Джоффре была – похожая. Только ее, в отличие от Лукреции, это не умиляло. Мальчик-муж был ей скучен. Она была злее Лукреции, знала, чего хочет. Сына не хотела. Знала, что надо, но не хотела. Мужу наследник – а ей знай мучайся. Вот еще, к чему плоский живот полнить?