– Потому что ты хочешь ее себе, кровосмеситель!
Сезар рванулся вперед, но стоило ему потянуть руку к поясу, где обычно был меч, как Хуан схватил его за правую руку, а Мигель – за левую. Вдвоем они удержали его, а меча – меча в кардинальском облачении не было.
Лицо святого отца не изменилось, оставалось таким же ровным и спокойным, каким было до этих слов. Лукреция сидела, обхватив себя руками – так, словно защищалась от холодного ветра. Джоффре приподнялся со своего сидения.
Так замерли они все, мир остановился на какое-то время – так велика была власть брошенного слова.
Но потом мир начал вращаться, быстрее, быстрее, быстрее, и гневный Джованни покинул и зал, и Рим, и загнал своего коня ближе к границам Романьи; и папа Александр приложил свою руку и печать к бумагам о разводе; и Джоффре увел под руки бледную сестру; и ушел верный Мигель по своим делам; и, крадучись в ночной тишине, вышел из замка, торопясь на свидание с дамой, невозмутимый Хуан; и разошлись кардиналы; и служанки выкупали Лукрецию, как маленькую, и она лежала на спине и смотрела в потолок неподвижными круглыми глазами, словно сова; а Сезар все стоял на месте – там, где услышал обвинение.
Так стоял он три дня и три ночи.
После этого он вышел, отряхнулся, как собака от воды, и стал, пожалуй, злее, и опаснее, и безжалостнее, чем был, и стал дальше от своей семьи, и меньше стал прощать своим подчиненным, и злее он был с женщинами, и беспощаднее – к своим врагам. Бич божий, Сезар де Борха.
Но до того он стоял неподвижно три дня и три ночи.
Потому что это была правда.
Что-то завелось на страницах моего дневника. Должно быть, это книжные черви, те, которые питаются словами, а может, просто какой-то мелкий бес – потому что в них много гордыни и мало благочестия. Слова, написанные мной, иногда приобретают издевательскую интонацию. Иногда капли стекают с моего пера и превращаются в мерзкие рожи.
Но это меня не тревожит.
Тревожит меня другое.
Я заметила – ох, и сложно это было! – что слова изменили смысл. Я не люблю читать свои старые записи, но, когда я увидела, что происходит с моим дневником, я поняла, что нужно прочесть все с самого начала. Читала, обливаясь по́том стыда, и некоторое время потратила на борьбу с этим стыдом. Но потом я стала замечать, что некоторые слова стоят там, где они не должны стоять.
Слова лживы.
Их следует опасаться.
С этих пор я планирую писать только простые слова, потому что, хоть поэты этого и не понимают, у простых слов больше достоинства.
Как это вам объяснить? Ну, представьте, что я пишу «сухая вода» или «мокрый огонь», причем не как о какой-то философии или идее, а буквально обозначаю то, чего нет. Эти слова написаны моей рукой, в этом я уверена. Значит, объяснение может быть только одно: в какой-то момент слова поменяли свое значение.
Это пугает. Кажется, что если даже слова поменяли свое значение, то есть ли вообще в мире что-то неизменное? Мысль о том, что все подвержено изменению, приносит непокой. Как жить в мире, где все изменчиво и ты сам изменчив тоже?
Чтобы привязать слова на нитку, насадить на булавку, я велела прислать мне книгу, полную слов, объясняющих слова. Долго я не могла найти такую книгу, а после мне прислали целых две: одну из Флоренции (ее я листала в перчатках, потому что само дыхание Медичи могло быть ядовитым и остаться на книге), а другую из Венеции, которая, как мы знаем, живет в будущем, потому что слишком много вод омывают ее.
Но слова в них не совпали. Один словарь говорил одно, а другой – другое.
Тогда я захлопнула их и вернулась к своему дневнику.
В итоге я нашла точку изменения: там был чистый лист. Слова до него изменились. Слова после него остались прежними.
Что-то случилось со мной в тот день, что-то случилось с миром.
Что-то случилось в тот день, что состав слов изменился.
Тем временем в Неаполе ситуация изменилась: после того как чума убила половину оставшегося французского гарнизона, король Неаполя отвоевал – или, скорее, без особых боев, забрал обратно свое королевство.
Переговоры о том, чтобы женить Джоффре на Санче, дополнились теперь мыслью выдать замуж Лукрецию за Альфонсо, такого же внебрачного сына короля. Но переговоры шли с большими задержками, и в какой-то момент Лукреция пришла к отцу, чтобы обсудить это подробнее.
– В чем же теперь причина промедления? – спросила она. – Почему они сперва хотели заключить союз, а потом передумали? Почему они засомневались?
Лицо у отца было скучающим, незаинтересованным, и смотрел он куда-то в сторону, словно хотел показать, что аудиенция окончена. И тут Лукреция поняла:
– Это из-за слухов? Тех слухов, что пустил Джованни Сфорца?
Тут отец перевел взгляд на нее:
– Да. Не беспокойся, мои дипломаты уговорят короля, уверят его в твоей добродетели.
Лукреция хмыкнула, но Александр продолжил: