– А правда ли то, брат, – и тут голос ее дрогнул, – что когда город пал, ты пришел в ее спальню и хотел ее обесчестить, а она в ответ начала обороняться, да так, что ты передумал и сказал… Сказал, что, если бы она так защищала город, как защищает свою честь, ты никогда бы его не взял?
– Кто сказал тебе такое? – спросил Сезар.
– Неважно. Слухами земля полнится. Так правда?
– Нет, – сказал Сезар, но в глубине его глаз было что-то тревожное. – Зачем бы мне такое делать? Ей сорок лет, двадцать пять из которых она отдала ведовству, а это старит в два раза быстрее. Теперь, без своего колдовства, она скорее уродлива, чем прекрасна.
Лукреция смотрела на него в упор, молчала. Но лицо Сезара было ровным, ничего не выражающим.
– Я не знаю, могу ли я верить тебе.
– Верь мне, – сказал Сезар и улыбнулся, – ведь я твой брат.
Лукреция отвернулась, и он продолжил, чувствуя, как что-то темное и жадное мучительно пульсирует внутри него.
– Так как ты? Как твоя жизнь? Как твой муж?
– Он хороший мальчик, – с улыбкой сказала она. – Он уважает меня, в том числе на людях, слушается меня и делает как я говорю. Он приносит мне шаль, когда я замерзла. Наш климат не очень ему подходит, как и его сестре, и я все боюсь, что он заболеет. Не знаю, как этого избежать, особенно нашей пакостной зимой. Отец нашел врача, но все-таки вдруг не поможет?
И это нежное, заботливое, счастливое и немного неземное выражение ее лица вдруг больно ударило Сезара по сердцу, но он только улыбнулся и продолжал старательно улыбаться весь вечер.
У Сезара был друг – был пес.
Звали его Мигель. Он был рожден бастардом, но бастардом несчастливым: отец не хотел его знать, потому что незаконный сын для него был позором. Долгие часы простаивал на коленях отец Мигеля – все хотел отмолить свой грех, но каждый раз при виде Мигеля вспоминал и злился: на себя – за рождение ублюдка, и на ребенка – за то, что посмел родиться. Отец хотел отдать его в монастырь, но все прознали о нем, и не дать ему будущности теперь, когда все родичи знали о нем, когда жена из-за него плакала, тоже было грехом.
Мигель был рожден от простолюдинки, от крестьянки, незамужней дочери пекаря. Родив ребенка, она принесла его к любовнику и долго стояла у порога. Отец Мигеля велел ее гнать, но она начала стонать и плакать, потому что у нее было шесть младших сестер и ни одного брата. За позор отец выгнал ее из дома. Ладно бы позор пал на нее и на мать с отцом, но отец знал, что доживать ему придется с мужем одной из дочерей, и планировал выдать их, миловидных, за богатых людей. Дочь, принесшая в подоле, бросала тень на остальных шестерых и истончала отцовские надежды. Мать Мигеля знала наверняка, что ей с ним не выжить, и принесла его к дому своего любовника: принесла открыто, днем, чтобы все видели, чтобы отец принял сына, чтобы не посмел не принять.
Отец Мигеля его принял и страдал потом от этого.
Судьба матери Мигеля скрыта во мраке времен.
Никто не любил Мигеля.
Один только Сезар, бывший тремя годами старше, относился к нему с теплотой. Мало было теплоты у взрослого Сезара, но в детстве было больше, и на Мигеля – хватило.
Вырос Мигель при Сезаре – пес цепной, злой пес, с длинными клыками и мощной грудиной. Не просто пес – волкодав.
Лукреция его заранее боялась, бежала от него. Мигель всегда был с ней почтителен, даже излишне почтителен: он чуял, что тут, именно тут сердце Сезара. Лукреция для него была главное сокровище Сезара, особенно тогда, когда сам Сезар так не думал, когда сам Сезар не понимал, что такое для него сестра – Лукреция.
Ветер снова переменился.
Французский король Людовик, захвативший Милан, теперь внимательно смотрел на Неаполитанское королевство: он был умнее и выдержаннее предшественника, и его союз с папой был крепок.
Теперь уже союз с Неаполем стал невыгоден Александру.
Воистину непостоянным был ветер в Италии начала шестнадцатого века от Рождества Христова – и такими же непостоянными были людские сердца.
Юный Альфонсо был в зале сивилл. На него с высоты смотрели двенадцать печальных женщин и двенадцать пророков. Плясали ленты вокруг их голов.
– Берегись своих даденых братьев, – сказала ему троянская сивилла.
– Юный Альфонсо, тебе грозит большая опасность, – сказала ему тибуртская сивилла.
– Горе тебе, – сказала фригийская сивилла.
– Скоро потекут реки, – сказала киммерийская сивилла.
– И вода в них будет кровава, – сказала дельфийская сивилла.
Семь планет – семь божеств на колесницах, изображенные на потолке, глядели на Альфонсо как семь глаз. Но он – вот молодость! – не внял.
Кто-то подошел к нему со спины и тринадцать раз ударил кинжалом. Нападавшие быстро скрылись, поднялась суматоха – но Альфонсо был еще жив. Тогда его подняли и отнесли домой, к жене.
Лукреция только ахнула, увидев его белое и золотое тело, покрытое запекшейся бурой кровью, запачканное грязью, его запавшие глаза, посиневшие пальцы.
Прибежала Санча, его сестра – тоже ахнула.