Лукреция рванулась к двери, уперлась руками в задвижку и почему-то перед тем, как ее открыть, оглянулась на Сезара. Лицо у нее было растерянное, но что-то пронзительное и одновременно вечное проступило на нем, и волосы ее в свете солнца казались пылающими.
Сезар навсегда запомнил ее такую: замершую на мгновение у двери.
Но миг минул – Лукреция шагнула в проем, пропала из виду. Гулко застучали по каменному полу коридора ее башмаки.
Сезар остался стоять.
Ему бы думать о своей душе, запятнанной убийством, но он думал о своем поцелуе и том, что значит это «почти». Он чувствовал, что это очень важный вопрос.
Дальше по коридору снова раздался пронзительный женский крик. Он узнал его: это кричала сестра. Она, должно быть, тоже поняла, что Альфонсо мертв.
Мертв его, Сезара, волей, пусть и не его руками.
Грех, Сезар, грех.
– Это все еще не грех, – сказал бы Сезар, помолчав. – Неаполь стал нам врагом, и от зятя нужно было избавиться. Так велел отец. Мир жесток. Если мы не будем жестоки, то к нам жестоки – будут. С нами сделают то, что мы сейчас делаем с другими. Жаль его. Но это не грех. Грех еще впереди.
Все сущее мы можем познать лишь в частностях, но целиком – никогда.
Я читала эту мысль у философов-эллинистов, когда была молода, но после несколько раз убеждалась в правоте этого суждения.
Представим мраморную чашу, стоящую посередине комнаты, полной зеркал. Чаша отражается в каждом из них – и каждое из них показывает лишь часть чаши. Чашу можно потрогать – она холодна. Чашу можно поднять – она тяжела. Она отбрасывает тень. Можно подумать о ее предназначении. Это чаша для пиров? Это купель для крещения родовитых младенцев? Быть может, это Грааль, ведь мы знаем, что он каменный? Это все ее характеристики и части. Ни одно отражение и ни одно свойство чаши не будет описывать ее полностью, а значит, суть ее ускользнет от нашего понимания.
Всякая вещь, мысль, идея – недостижимы.
Мы можем увидеть только часть, но если мы стоим спиной (а к великому часто стоят спиной), то, чтобы увидеть и понять хотя бы часть, нам нужны зеркала.
Тут-то и кроется дьявол: зеркала сами по себе пристрастны и лживы.
Зеркала могут быть разные. Они могут быть прямыми или кривыми, чистыми или запыленными. Отражение может как угодно исказить мысль, лик или даже то самое святое из чувств, что дано нам залогом спасения наших бессмертных душ.
Кривое зеркало, сплошь покрытое паутиной, – такова была любовь моего бедного брата Сезара ко мне.
Сезар знал, что на самом деле даже ему трудно убить человека, что на это надо решиться, собрать себя и повелеть или самому занести кинжал. Это было привычным для него, но все еще событием. Он помнил лица своих жертв, и, хотя они не терзали его сны, забывать о них – он не забывал. То было напряжение до убийства, а вот с тем, что было после него, он столкнулся в первый раз.
Плакали Санча и Лукреция, изорвали свои одежды, сняли все украшения, велели нашить себе скромных траурных платьев. Не слушали песен, не приходили на пиры – ходили, взявшись за руки, разговаривали только друг с другом.
Сезар искал взгляда своей сестры, Хуан – своей любовницы, но женщины на них не смотрели. Женщины смотрели на тело, в гроб, в землю.
Бдела над ним Лукреция. Стояла на молитве в комнате с покойным. Долго стояла. Свеча почти догорела, и ноги затекли, но Лукреция этого не ощущала, все смотрела на Мадонну с младенцем. У Мадонны были золотые волосы, у младенца – светлые.
Я не сберегла – ты тоже не сберегла.
Будем вместе горевать.
Подошла потом к Альфонсо – еще раз посмотреть. Глаза у него уже запали, а рот приоткрылся. Утром тело должны были забрать для приготовлений к отправке в Неаполь и к похоронам. Сегодня была последняя ночь.
Лукреция склонилась над ним и увидела что-то на его шее, чего не видела раньше: длинный злато-рыжий волос. Ее, Лукреции, волос. То покрывало, что она соткала из своих волос, – Альфонсо им удушили.
Ее волосами его удушили.
Она прижала пальцы ко рту, и выбежала прочь, и бежала до своих покоев, и заперлась там, и никого не пускала, кроме своей горничной. Прощаться она не пошла, и Санча одна провожала гроб брата, отправляющегося в последнее путешествие на корабле. Он должен быть похоронен в усыпальнице, как предыдущие поколения королей Неаполя. Незаконный сын, он не имел на это права, но папа римский – вдохновитель его убийства – даровал ему такую честь.
Санча поцеловала брата в лоб, погладила по волосам. Как-то странно они были обрезаны: криво – надо же! А при жизни казалось, что лежат ровной золотой волной. Неужели это ее брат? Он так изменился за эти часы, которые провел мертвым. Санча схватила его за руку. Хорошо бы ей отправиться с ним на этом корабле. Бежать из этого прокаженного Рима, от этих деверей. Брата не пощадили – ее, наверно, тоже не пощадят, что бы там Хуан ни шептал ей на ухо в минуты любовного томления.