Тогда Сезар был отправлен отцом на усмирение двух первых городов: Имолы и Форли. Так говорили. Но мало кто знал, что старший сын святого отца был подвластен ему хуже других его сыновей. О да, Сезар знал свою кровь и против крови своей не шел. Все, что было сделано им, было сделано на благо себя, отца, Церкви, – но только сам он определял средства для этих благ.
Александр дал ему войска, наказ и благословение.
Сотни лет герцогства и графства центральной Италии раздавались папами – или кандидатами в таковые – своим сторонникам. И кардиналы потом считали эти владения родовыми, а не переходящими с должностью. Так поколения родов жили в исконных вотчинах папы римского. Их требовалось вернуть, и было понятно уже, что вернуть их получится только силой.
Не выстоит дом разделенный – и дом требовалось соединить. Все видели мощь французского короля и силу короля испанского и понимали, что силы эти проистекают из единства их земель.
Сезар отбыл вместе с армией и обернулся – обернулся, выезжая из Рима. Но никто не махал ему малиновой лентой на прощание, никакие солнечные лучи не путались в золотых волосах той, что могла стоять на городских стенах.
Армия Сезара шла сквозь итальянские земли, и союзники приветствовали его, и резали в его честь быков, и устраивали пиры. Сезар их посещал, и был со всеми вежлив, и ровен, и улыбчив, и не отказывался от кубка вина, но наутро вставал собранный и внимательный – только руки его были холоднее обыкновенного.
Наконец он прибыл со своей армией под стены крепости Имолы.
Имолу и Форли защищала женщина: Катерина Сфорца, что приходилась племянницей Людовико Моро. Жена трех мужей, двух из которых выбрала себе сама, мать многих детей, женщина, которую называли «тигрицей Форли». Ходили слухи, что по ночам она превращается в львицу и, развлекаясь, бегает по своим городам. И горе тем, кто не успел закрыться на три засова. Говорили, что по утрам она принимает ванну, полную колодезной холодной воды – так лучше отмывалась с лица человеческая кровь.
Многое говорили про Катерину, но слухи разнились, и изредка – очень редко – можно было увидеть, как длинный тигриный хвост высовывается у нее из-под юбки.
Но такая звериная натура Катерины не находила отклика у ее подданных, и гарнизон Имолы вступил в переговоры с Сезаром, желая городу перейти обратно под владычество церкви. Сезар принял их ласково, и бумаги были подписаны, но гордая и отважная Катерина Сфорца ускользнула в крепость следующего своего города, Форли.
Там вместе с верным себе гарнизоном она заперлась в башне, и когда войска Сезара прибыли, то нашли ощерившуюся крепость, которая ждала осады.
Сезар отправил гонца с письмом от своего отца. Он не ждал результата: он знал, что Катерина собирала полки и запасала провизию, он знал, что она готовится к долгой осаде. Даже стремительное бегство из Имолы говорило само за себя. Но не попробовать было бы глупо, и Сезар не очень удивился, увидев, как быстро вернулся его посланник.
Лицо гонца было какое-то странное, замороченное, потерянное. В руках он держал сложенное письмо, но, представ перед Сезаром, отдать его не спешил. А как только письмо попытались вытащить у него из рук, он крепче сжал пальцы и замотал головой. Наконец бумагу вырвали и протянули Сезару. Тот, нахмурившись, надел перчатку и взял письмо. Гонец замычал и потянулся к нему.
Тогда Сезар быстро прошел к себе и велел принести шкатулку. То была шкатулка с ядами. Отец, будучи еще кардиналом Родриго, собрал пять таких – для себя и для детей. Лукреция их знала и потом расширила свою, но шкатулка Сезара давно покрылась пылью. Один лишь ингредиент он знал хорошо – один лишь камень.
Сезар отложил письмо на стол, а сам осторожно достал маленький и невзрачный камень гелиотроп. Камень был черен и звался кровавой яшмой: много волшебных свойств было у него, но главным образом он почитался за то, что мог определять яды. Когда его клали в напиток, в котором был яд, черный камень вспыхивал алым – алым, как кровь Христа. Сезар положил его на письмо, но поверхность камня осталась такой же матовой и черной, и никакого иного блеска в нем не появилось.
Сезар убрал камень и лишь тогда прочитал письмо. Оно пело, звало грудным женским голосом: