– Мы прокляты теперь. Я – за то, что взяла с тебя ту клятву, ты – за то, что ее исполнил. Ты не мог, наверно, не опоздать. Нами овладел рок, и нет теперь способа с ним справиться.
– Есть! – закричал высокий девичий голос откуда-то сбоку и сверху.
По лестнице вниз слетела юная девушка, очень хорошенькая, одетая в черное платье, похожее на платье Марии Энрикес. Она подбежала к герцогине и грациозно опустилась рядом с ней прямо на пол, обняла ее ноги и положила голову ей на колени – так, словно уверена была в своем праве. Что-то было знакомое в ее лице, и все же Хуан ее не узнавал.
– Я уйду в монастырь, – сказала девушка, подняв голову и глядя на Марию Энрикес, – и буду молиться о вас, мама. Этот проклятый браслет я возьму с собой и пожертвую монастырю, буду смотреть на него и молиться. Я буду молиться всю жизнь. Я вас отмолю.
– Мама? – переспросил Хуан. – Изабелла, ты ли это? Сколько же тебе лет?
Девушка повернула к нему голову: на белом лице выделялись строгие черные глаза, такие же внимательные и цепкие, как у Марии Энрикес. Она ответила ему:
– Мне пятнадцать. Вы слишком долго плавали и слишком долго спали, отец. Я выросла, и Хуан тоже вырос.
Теперь Хуану стали понятны седые пряди Марии Энрикес. Тогда как жена нежно взяла Изабеллу за подбородок, повернула к себе и сказала:
– Так нельзя, нет. Я не хочу этой судьбы для тебя.
– Это желанная судьба, – твердо сказала Изабелла. – Я мечтала о ней с детства. Я возьму имя «Франциска» – в честь святого Франциска Ассизского.
Мария Энрикес долго смотрела на нее, и в глазах ее стояли слезы. Тогда Изабелла встала и повернулась к отцу:
– Но вас я не смогу отмолить. Грех матери меньше вашего греха. Вам нужно спешить обратно в Рим, к святому отцу. Пусть пройдет Пасха, и вы исповедуетесь ему, и он наложит на вас покаяние, и отпустит вам грехи. Так вы можете спастись, отец.
Хуан сглотнул и ответил дочери:
– Я отправлюсь сейчас же, сегодня. Ты выросла такая мудрая и такая красивая, дочка.
Но взгляд Изабеллы был суров – и Хуан понял, что мать она знала, что мать она любила, что за мать она хотела молиться, а за него – нет. Это могло ранить его, но почему-то не ранило. Все чувства в нем притупились – с той ночи, когда он украл браслет.
– Только я поеду посуху, – сказал он. – Что-то злое рыщет и ждет меня во тьме. Я буду ночевать в церквях, в монастырях, при свете свечей – вдруг этого хватит.
Сезар думал о сестре, но не замышлял злого против ее ребенка. Он надолго оставил ее, потому что почти год осаждал город Фаэнцу.
Правил городом Асторре Манфреди, шестнадцатилетний, златовласый, юный и храбрый, любимый народом.
Дезертирам, беглецам позволяли проходить сквозь армейские ряды без обиды. Самых голодных кормили. Красильщик по прозванью Грамманте бежал из города ночью и утром пришел к Сезару. Стоял, тощий, с нервными лукавыми глазами. Говорил:
– Я знаю место, слабое место крепостных стен. Если ударите туда, то пробьете брешь, и вся стена обрушится, и завтра же вы возьмете неприступную Фаэнцу. А я немного за это прошу: золота по моему весу.
Молча посмотрел на него Сезар, плоскими, ничего не выражающими глазами.
Наутро щедро заплатили красильщику: по его весу вздернули его. Смотрел на это из окна златовласый Асторре, наблюдал за этим, сидя на коне, чернявый Сезар. Им бы быть союзниками – но Бог не судил.
Вели канонаду пушки Сезара. Говорили разными голосами, как церковные колокола на Пасху: на разные ноты пели. Были большие, тяжелые, басовитые пушки. Но таких было всего две. Остальные были баритоны да тенора. Одна была, на остаток отлитая: она тонко-тонко пела, как певец-кастрат. Разное пели: канцоны и мадригалы, баллаты и – редко, по ночам – эстампиды.[28]
Воины Сезара под них спали. И сам Сезар спал. А во сне слушал, как поет его оркестр.
Армия осаждающая музыку слушала – армия защищающаяся ядра ловила: град небесный, свинцовый град. Только вроде зиму пережили – и на тебе, снова с неба сыплется.
Песня пушек сделала свое дело: от города пришли парламентеры, и город был сдан.
Сезар въехал в него победителем, как во многие города до Фаэнцы. Осторожно ступал его конь по изрешеченной мостовой. Жители провожали его долгими и тяжелыми взглядами. Доспех Сезара сверкал, как только вышедший из мастерской.
Документы были подписаны – и Сезар городом овладел.
Попросил вечером явиться братьев Манфреди.
Они пришли, одетые в черное, готовые ко всему: к насмешкам, к унижению. Но Сезар встретил их радостно, с протянутыми руками, подвел их к накрытому столу, усадил подле себя. Сказал учтиво:
– Если бы у меня была такая армия, мои господа, как армия, что защищала Фаэнцу, я бы захватил уже всю Италию.
Стол не был роскошен, но после бедности осажденного города показался братьям настоящим пиром. А Сезар делал знаки, и им подливали. А он все продолжал:
– Я восхищен вашей стойкостью, тем более в таком юном возрасте. Про меня ходит много слухов, но я уважаю достойного противника. Я не ждал его встретить здесь, тем более после прошлых моих походов.