Кто-то заиграл на лютне, и вечер становился все веселее. Офицеры Сезара рассказывали шутки, но ничего слишком уж грубого и непристойного. Словно показывали: война – да, война. Но мы рыцари, на самом деле, что нам теперь враждовать? Теперь-то все уже кончено.
Послушали канцону о любви, выпили еще вина.
– Я отказался от контрибуций, – сказал Сезар старшему, Асторре, – ведь Святому престолу теперь владеть этими землями. Ваши люди не виноваты в том, что защищали вас. И пусть претензии вашего рода основывались на ошибке – Фаэнца была дарована лишь на время и человеку, а не всему роду, вы ничем себя не запятнали, друг мой.
Асторре отхлебнул вина. Он не знал, как на это ответить. А Сезар продолжал:
– Я кормил ваших дезертиров и пропускал их без обиды сквозь наши ряды. Всех, кроме одного: тот красильщик, Грамманте, обещал показать мне слабое место в стене. Но я не люблю предателей и приговорил его к смерти через повешение. Вы видели ее, должно быть, наблюдая с балкона дворца. Я видел кого-то, думал, это были вы.
– Это был я, – ответил Асторре.
– Вы судили бы его иначе?
– Нет, – ответил Асторре после паузы. – Я тоже бы его приговорил.
Сезар улыбнулся ему – но только ему одному, – усмехнулся одним уголком рта. И губы Асторре дрогнули в ответ.
Ночь все длилась и длилась, и текло вино, и декламировались стихи, и пелись песни, и играли лютни.
– Но вообще, – сказал Сезар, – тот красильщик, он был такой один. Остальные, даже кто бежал, сохраняли верность вам и городу.
– Это все наши люди, – сказал Асторре. – Они показывали нам пример стойкости. Знаете, когда пошел восьмой месяц осады, я обсуждал с ними сдачу города, и они отказались. Сказали, что лучше умрут за меня. Вот какие жители Фаэнцы.
– Вы молоды, синьор, – сказал, откинувшись на спинку кресла, Сезар. – Молодости свойственно очаровываться своим окружением.
– Пусть я молод, но я могу отличить добро от зла и преданность – от вероломства. Все прелаты разом отказались следовать приказам самого святого отца, чтобы помочь мне. Торговцы ссужали мне деньги – беспроцентно и без сроков выплаты. Город любит меня, герцог.
– Вы ошибаетесь, – сказал Сезар. Лицо его в свете свечи было печальным, как будто он слышал вещи, узнать которые должен был, но был этому очень не рад. – Ваши воины сражались очень мужественно, но так не бывает.
– Капелланы приносили мне золотую церковную посуду, и мы переплавляли ее на монеты. Плотники вытачивали им деревянную – бесплатно. Женщины несли свои украшения, а торговцы, сговорившись, не поднимали цены, чтобы я мог платить жалованье солдатам и закупать орудия. Теперь вы верите мне?
– Теперь верю, – хрипло сказал Сезар, и глаза у него стали совсем отчаянными. – Мой отец, папа римский, предлагает вам выбор: вы можете отправиться в одну из небольших крепостей на юге Италии, к родичам вашей матери, или отправиться со мной в Рим.
Тут бы Асторре услышать то, что Сезар хотел ему сказать, но он был юн, и напряжение, копившееся в нем все время осады, помноженное на теплое вино, давало о себе знать. Он весело сказал:
– Юг Италии очень далеко отсюда. Родичи матери живут где-то под Беневенто. Вы вообще представляете, где это?
– Рядом с Неаполем, да. Я там бывал.
– Тогда вы представляете, какие это люди. У них даже речь смешная, – весело сказал молодой Манфреди. – Я поеду с вами, герцог. Я всегда мечтал увидеть Рим.
– Вы, должно быть, ошибаетесь, мой друг, – медленно сказал Сезар, – ведь родичи матери ждут вас.
– Нет, я вполне уверен в том, что хочу ехать с вами.
– Быть по сему, – жестко сказал Сезар, резко вставая, – быть по сему.
Глубокие тени залегли под его глазами, но сомнения, казалось, покинули его.
Следующие несколько дней Сезар потратил на обустройство города. Он оставил там отряд – для поддержания порядка, и одного из самых талантливых своих офицеров, чтобы решал все проблемы горожан.
Сезар входил в покоренные города как правитель, не как завоеватель: за это полюбили его Имола и Пезаро. Но Фаэнца не полюбила, потому что была верна своему молодому и отважному герцогу. И эта же любовь обрекла его.
Сезар спешно отправился в Рим, и там оставил братьев Манфреди, и убыл рано утром, не попрощавшись с ними, – тяжело ему было бы взглянуть в их глаза.
Им все говорили, что скоро их примет сам папа, но в одно утро под конвоем повели куда-то вниз, по сырой и узкой лестнице.
Навстречу им, также под конвоем, шла Катерина Сфорца, в тюремном мешковатом платье, потерявшая в холоде подземелий всю свою красу. Мелко-мелко шагала она и все потирала руки: и согреться не могла, и мешало отсутствие привычных уже цепей. Но она радовалась, что ее выпускают и что она снова увидит солнце.
Вниз шли братья, еще не догадывающиеся, куда их ведут.
Катерина и Асторре обменялись долгим взглядом, и старший из братьев все понял. Но он ничего не сказал младшему, потому что теперь уже им было не выбраться. А он, догадавшись, хотел вести себя с достоинством.
Дверь темницы навсегда захлопнулась за ними.
Сезар, Сезар, сам узнаешь, как кандалы звенят!
Через год их заколотые тела были выловлены рыбаками из Тибра.