Грех, Сезар, грех. Совсем мальчики ведь.
Сезар бы долго, очень долго молчал.
– Это не грех, – сказал бы, наконец, Сезар. – Жалко, да, но иначе никак: одними их именами Фаэнца бы восстала. Если бы они были стары, распутны, жестоки, я оставил бы их в живых. Но таких, любимых в народе, юных, отважных, златовласых… Нет, нельзя было оставить в живых. Никак было нельзя. Это необходимость. Это не грех. Грех еще впереди.
Раньше люди делились на три группы: тех, кто молится, тех, кто пашет, и тех, кто воюет. Раньше люди веками строили соборы и, прохаживаясь мимо фундамента детьми, знали, что к тому времени, как они станут стариками, высота собора изменится только на две ладони.
В безвременье, что охватывало каждого и всех, был покой.
Собор когда-нибудь будет достроен. Песок просыпается сквозь пальцы, как делал всегда. Смерть когда-нибудь придет к нам. Это неважно: место умершего булочника займет его зять, место умершего герцога – его сын, вместо умерших детей женщины нарожают новых.
Жизнь подобна вздоху, зимнему дню – стоит ли за нее цепляться?
Но жаркая лихорадка вошла в наши сны, измотала, лишила разума, сделала невозможным прошлое объединение, растащила нас по углам.
Флорентийский собор Санта-Мария-дель-Фьоре долгое время был без купола. Купол невозможно было построить так, как строили прежде: все вместе, заменяя одного другим. Нет, чтобы возвести этот дерзкий, сложный, невозможный купол, нужен был гений. Причем такой, который знал бы, что он гений. Такой, чтобы решился.
И он явился, Филиппо Брунеллески, и сказал:
– Кто поставит яйцо тупым концом на стол – так, чтобы оно не упало, – тот и будет строить купол.
Зодчие, созванные со всех краев земли, никак не могли решить эту задачу. И тогда Филиппо с силой ударил яйцом по столу и разбил его. Но так как яйцо стояло, он был признан победителем, а все люди, что видели это, поняли, что он – человек невероятной гордыни.
Он взялся за дело, и купол собора-цветка наконец закрылся.
Теперь каждый строит по-своему.
О, как мы горды!
Каждый теперь, кто может, заказывает свой портрет, чтобы остаться в веках. Теперь мастера подписывают свои работы – но и этого мало: именем, одним только именем или прозвищем. Они верят, что это имя останется в веках.
Да здравствует Человек! Ура Человеку!
Древним богам подобные герои, алые метеоры зимней ночи – будут про нас вспоминать. Про нас будут писать и рассказывать у костров долгими холодными вечерами.
Теперь каждый торопится жить, вгрызается жадно в кость, как пес, беспокойным разумом проникает в самую суть вещей. Хочет быть: и суровым, и коварным, и прекрасным, и умнейшим. И все вместе. Смирения мало в нас – его выжгло полуденное летнее солнце.
Теперь каждый из нас – отде́лен и отделён.
О, как мы теперь одиноки!
После того как были пленены братья Манфреди, Сезар отправился к сестре, что жила на вилле неподалеку от города. Там наконец он почувствовал покой, которого давно уже не видел. Что-то было в ее речах, что-то было в ее словах. Вечерами сидел, положив ей голову на колени, а она перебирала кольца его волос. Иногда она ему играла, а он ей читал.
Ему казалось, что так можно было бы прожить всегда.
Одно вносило смуту: письма приходили от отца – о том, как он подыскивает ей нового мужа. Злая, черная мысль в Сезаре снова поднялась.
Раз он вывел ее на прогулку в дальний лес. Долго ехали на конях, потом коней оставили у лесничего, пошли пешком.
Все дальше шли они, все глубже в лес, заговорившись, задумавшись. Подол платья Лукреции весь вымок. Наконец они вышли на удивительно круглую поляну, где прежде не бывали.
Вокруг было глухо и тихо, и не было никаких тропинок. И тогда Сезар обернулся к Лукреции, чтобы предложить ей присесть и отдохнуть, но вдруг откуда-то повеяло ледяным ветром, сзади послышался грохот, и глаза Лукреции стали круглыми.
Сезар оглянулся.
По поляне бежала полностью обнаженная женщина с распущенными рыжими волосами. За ней бежали два гончих пса – черный и рыжий. За ними мчался всадник, одетый в доспехи. Женщина бежала отчаянно, но недостаточно быстро. Она оглянулась, и тут собаки настигли ее: сбили с ног, повалили на землю.
– Сезар! – отчаянно закричала Лукреция. – Спаси ее, Сезар!
Не вынеся ее мольбы, он выбежал вперед, выхватывая из ножен кинжал, и ударил было одну из собак, но его кинжал прошел сквозь нее.
Женщина кричала. Приблизившийся всадник спешился, вытащил кинжал, сделал несколько шагов по направлению к ней – псы, рыча и скалясь, расступились. Он склонился над нею, и кровь брызнула прямо вверх, обагряя его лицо, доспехи и руки.
Лукреция в ужасе закрыла глаза руками, а Сезар замахнулся, снова ударил по всаднику – и снова удар его прошел насквозь.
– Кто ты? – яростно спросил он. – Мятежный дух? Неупокоенный призрак? Отвечай мне!
Но призрак не ответил ему. Он, наклонившись, что-то делал с телом женщины. Затем выпрямился, держа в окровавленных руках алое человеческое сердце.