Кажется, что Петрик бесконечно далек от тех, кто о нем так отзывается. Он хорош летом, когда ходит босиком. Теперь, в полушубке и сапогах, он как будто сам не свой. Летом вместе с Петриком у глиняной ямы работал пришлый человек, чужак. По вечерам при свете костра он обучал Петрика грамоте и, уходя, подарил ему на память русскую книжку, в которой описывалась жизнь, как две капли воды похожая на дни и годы самого Петрика. С первых дней зимы Петрик принялся читать эту книжку. Читал по складам, сосредоточенно и с увлечением. Но когда дошел до места, где рассказывалось о бедных людях, живущих трудами рук своих, и о других, купающихся в роскоши за счет чужого труда, он никак не мог взять в толк:
— Отчего же все молчат? Почему правда только в книжке? Почему не переходит она из уст в уста?
Все люди, которых он знал, приобрели в его глазах другой облик. Одних он причислял к таким, как он сам, как маляр Нахман, стекольщик Додя и ему подобные. А другие были подобны помещику, владельцу кирпичного завода или Гдалье, у которого были заложены вещи Ривы незадолго до ее смерти. Петрик был весь поглощен этим мысленным расчленением людей по разным группам.
В дождливые дни Петрик бродил по городку, часами простаивал в переулочках или на базарной площади, засунув руки в рукава полушубка, и словно сквозь дремоту следил за людьми, суетившимися у лавок. Хмурясь, наблюдал он, что у евреев жизнь идет так же, как и у неевреев: одни живут убого, трудами рук своих, другие роскошествуют за счет чужих трудов, да еще прикидываются, что так оно и должно быть.
Вот гады!
В те дождливые дни Петрик бродил по городку в поисках случайной работы.
Бедняки евреи, случалось, звали его поправить печь. Петрик охотно шел к ним, и не столько ради грошового заработка, сколько чтобы поговорить по душам с хозяином.
— Скажи мне, Мендл, вiд с чого живе такiй, як мiй пан чи ваш Гдалье? Звiдки богато грошив має ваш Ташкер, який скуповує мотлох вагонами…
В бедных домишках, где не топят ни плиты, ни печи, к Петрику проникались все большим уважением. О нем говорили:
— Подумать только, ведь совсем простой и не еврей. А как душевно судит обо всем…
Сапожник Рахмиел отозвался о Петрике:
— Иному натирает мозоль тесный сапог, а Петрику мозолит глаза брюхо богача.
Петрик стал заглядывать в бедные домишки, даже когда там не надо было чинить печь. Чтобы вдохнуть жизнь в слова, которые он по складам вычитал из книжки, он зачастил к маляру Нахману. Здесь он утратил покой. Обуреваемый сомнениями, Петрик скитался по окрестным селам, разносил среди крестьянской бедноты слова, вычитанные, в книжке. Об этом узнали в городке. Пенек слышал, как благочестивая Сара-Либа рассказывала мужу о Петрике:
— Нарвется он. Покажут ему, где раки зимуют!
На это Шлойме-Довид буркнул:
— Так и надо. Поделом ему.
На рябоватом лице Шлойме-Довида обозначилось подобие улыбки. Кривые губы процедили сквозь маленькое отверстие в левом углу рта:
— Подумаешь, новый праведник нашелся. Я уж намекал… Говорил людям, к которым он ходит: «Присматривайте за ним… Как бы не стянул у вас в сенях медную кружку с кадушки…»
Пенеку больно и стыдно. Несколько дней назад Петрик чистил дымоходы у его сестры Цирель. Пенек видел, что за Петриком ходят по пятам, следят, как бы он чего-нибудь не стянул.
Этого Пенек забыть не может. Позже, в юношеские годы, он об этом вспомнит, и ему покажется, что на все злые дела, творимые в городе, падали снежинки, падали и зловеще угрожали: «Не простится им! Не простится…»
По вечерам за Пенеком приходит сторож Ян, деревенский дед в тяжелом тулупе, кряжистый, седой, с дурашливой улыбкой на лице.
Шлойме-Довид неизменно спрашивает у Яна:
— Уже половина десятого?
Ян глуповато улыбается:
— Эге! Як раз!
За бессонные ночи «дом» платит Яну по три рубля в месяц.
Вот его обязанности:
не смыкать по ночам глаза;
стучать по забору, дабы отгонять от хозяев всякие мысли о ворах;
от времени до времени свистеть в свисток, но не очень громко; если в «доме» кто-нибудь из хозяев проснется, пусть ему будет приятно вновь заснуть, сознавая, что во дворе на морозе Ян не спит.
И все же Ян убежден, что служба у него на редкость выгодная. А чтобы хозяева не догадались об этом и не вздумали уменьшить ему жалованье, Ян нагоняет на них страх. Он рассказывает на кухне, что покойники с христианского кладбища каждую ночь приходят его душить за то, что он служит у евреев. Ян называет имена этих покойников, даже показывает багровые следы их пальцев на своей шее. Он считает себя продувной бестией, способной провести кого угодно, и именно поэтому он всегда глупо, ухмыляется.
На лице Яна такое выражение, словно он сам себе говорит: «Ну, брат, и голова же ты!»
Ян считает себя большим умницей. Он так и говорит о себе:
— Ге-ге! Нема дурных…
