Лежа в кроватке по ту сторону полуприкрытой двери, Пенек готов ущипнуть себя, лишь бы не уснуть и дослушать беседу до конца.
Мысли у Пенека быстрые, они разбегаются, словно табун диких лошадей.
«Вот тебе и на!»
«Видать, и у сестры Шейндл есть свои грешки…»
«Да еще сколько! Да еще какие!»
Отсюда Пенек быстро делает вывод: зря мамаша считает его, Пенека, самым большим грешником в мире. Вот сестра — та сумела прикрыть свои грешки, и никто не смеет ее укорять. А он, Пенек, ходит со всеми грехами напоказ, поэтому его вечно и ругают.
Однако долго думать над этим Пенеку сейчас некогда. Он и так уже упустил часть беседы отца с сестрой. За полуприкрытой дверью больше не упоминают имени Шлемы. Теперь там говорят о муже Шейндл-важной, Берише, смугло-черном, всегда одетом по последней моде. Шейндл-важная никогда не допустит, чтобы ее муж, низенький Бериш, с очками на носу, был одет менее изысканно, чем Шлема. Однако почетом и уважением она окружает его лишь потому, что он имеет величайшую честь лично состоять ее мужем, мужем Шейндл-важной… Теперь она говорит о нем с горькой усмешкой, неприязнью, почти издевается над ним.
— Знает он языки — немецкий, французский, английский, книги читает, математику изучал, а что мне от его знаний? Не мил он мне… Черствый он, бездушный… Сухарь настоящий… Нелюдим… Даже когда к тебе в дом придет, никогда за стол не сядет, ни к чему не прикоснется… Извольте видеть: «Не может есть у чужих». Подумаешь, неженка! Это у тестя «чужие»! Не зря до тридцати пяти лет холостяком прожил. Неуживчив с людьми был. Никто за него замуж не хотел. А ты меня заставил выйти за него. Ты меня принудил! Ты убеждал тогда: «Он сахарозаводчику Шавелю близкой родней приходится»… Вот мне и радость! Вся его семья вечно жила на содержании у Шавеля… Да!.. Хоть и двенадцать тысяч в год у Шавеля получали, а все же нахлебниками их все считали. И мать, его и сестры — все они сухари, как и он сам. Нахлебники они по натуре своей. А фасону-то сколько! Сейчас же после свадьбы меня в подвенечном платье к Шавелю повели, чтобы он на меня взглянул. Как корову осмотрел, достойна ли я быть у него нахлебницей. «Уж чем-чем, — уговаривал ты меня тогда, — а сытой жизнью навсегда обеспечена будешь…»
— Не сочиняй, пожалуйста, — тихо перебивает ее отец, — этого я тебе никогда не говорил. Может, это сказала твоя мамаша… Я придавал значение только знатности рода. Мать Бериша и мать Шавеля — родные сестры. Обе из рода известного Якова Эмдина. У них даже родословная книга была.
Тут ему приходится прервать речь. Шейндл-важная едва не хватила кулаком по столу:
— Врут они! Никакой родословной книги у них не было. Родословную им смастерил тульчинский раввин, жулик первостатейный, хоть и духовного звания! По секрету тебе скажу: этого проходимца раввина Шавель двумя тысячами за «работу» вознаградил. Заранее с ним сторговался. Бериш мне сам как-то проговорился…
Тут Пенек заволновался. Он опять невольно упустил часть дальнейшей беседы. Он задумался. Вот интересно! Муж родной сестры — потомок царя Давида, а Пенек этого и не подозревал…
Пенеку это показалось очень важным. Он тут же решил: вот придет Бериш в гости, надо будет его по-новому разглядеть, осмотреть со всех сторон, не похож ли он хоть чем-нибудь на царя Давида? Не поет ли он втихомолку, не играет ли на арфе, как царь Давид, не грешит ли, наконец, и он порою с какой-нибудь красавицей Вирсавией, как сказано в библии. Об этом Пенек учил в хедере:
«И царь Давид, встав с ложа своего, прогуливался по крыше царского дома и с крыши увидел моющуюся женщину».
Пенек скоро очнулся от своих дум. Беседа отца с сестрой шла уже о винокуренном заводе, близ которого Шейндл-важная живет с мужем.
Сестра донимала отца своими жалобами:
— Заарендовал ты винокуренный завод и передал его нам. Не завод это, а разоренье. Нашел ты для нас дело, нечего сказать, благодарю покорно! Прошло то время, когда винокуренные заводы были золотым дном. Люди наживались тогда на том, что утаивали акциз от казны. При перегонке «градусы крали». Теперь же всюду поставили новые приборы, да еще с казенной печатью. Утаить немыслимо. Бериш ничего не придумает. Сколько ни старался, ни одного градуса ему не удалось украсть…
Пенек поражен: «Вот те раз!.. Бериш — потомок царя Давида!»
Потомок царя Давида рисуется Пенеку вооруженным пращой, чтобы метнуть камень в филистимлянина, великана Голиафа, — прямо в висок! Но чтобы потомок царя Давида «крал градусы» на винокуренном заводе?!
Отец пытается возражать, но Шейндл перебивает его:
— Вложи ты в винокуренный завод и мои деньги и средства Бериша, всего восемнадцать тысяч. Обещай, что убыток пойдет за твой счет. Уплати нам за наши деньги проценты. Обещай сейчас же. Не отступлю от тебя!..
— Постой, погоди! — хмурится отец. — Дай слово сказать…
Тишина.
Отец слегка передразнивает дочь:
— «Наши деньги»… «Твои деньги»… «Наше»… «Ваше»… Скоро все будет не мое, а ваше… Покрыть убыток тебе и Беришу — значит забрать деньги у твоих братьев, твоих сестер, твоей матери… Обидеть их… Ну вот… Болен я… а ты приехала и мучишь…
Тишина.
