Павел Тихонович с досадой вложил пистолет в кобуру, поискал мелочь в карманах. Ничего не нашлось. В портмоне были одни крупные купюры. Пока возился, Павел Тихонович несколько раз взглядывал на маленького белоруса. Он был ужасающе худ, не мыт, наверняка голоден. На вопрос, где родители, только пожал остренькими плечами. В довершение всего, оказался тезкой – Павлушкой.
По дороге на базар мальчуган рассказал, как они с сестрой Леськой пошли в лес по грибы, заплутали, а когда вернулись, то увидели лишь догорающие хаты и побитых людей. Вдвоем убежали к тетке, в город, где и живут сейчас.
Павел Тихонович впервые в жизни покупал подарки ребенку. Сначала приобрел у спекулянта сандалики на пряжке и летнюю панаму. Затем, расщедрившись, тут же выбрал матроску и штанишки. Приодев и переобув Павлушку, повел к продуктовому ряду. С голоду тот, не отрываясь, выглушил глечик молока. Один за другим слопал семь пончиков! И, насытившись, все же не отказался от большого пряника-лошадки. На прощанье получил кулек с колотым сахаром и карманный ножичек. И невдомек было постреленку, с негаснущей от радости улыбкой, что большим обязан ему, случайно или по воле свыше оказавшемуся рядом, этот похожий на сказочного героя, русский дяденька в немецкой форме.
На следующее утро есаул Шаганов был тяжело ранен в стычке с партизанами. По этапам эвакуации его доставили в госпиталь, в Краков.
Каруселили дни и ночи. Все дольше и жарче засматривалось солнце на донскую летнюю степь. Косяками надвигались на хуторян неизбывные дела-заботушки, – то в полях, то на подворьях, то в обветшалых куренях. В будничной коловерти о себе вспоминали мало. Бессходно горбили на колхозных угодьях. В том и состояла земледельческая казачья участь, спокон веку неизменная. С далеких петровских времен принагнули вольнолюбца-казака к земле, заставили хлебопашествовать. Научился он кохать ее и нянчить мозолистыми руками, семь потов проливать в тяжкой работе, чтобы отдарила в страду литым благословенным колосом. Зачерпнешь зерна в ладонь, – оно теплое, шорохливое, живое…
Деревянная веялка-сортировка, с металлическим кожухом, кряжисто сидит на лапах-брусах. Две хуторянки, Люська Ребедаева и Варенька Лущилина, в четыре руки вращают железный вал с крыльчаткой, – одновременно крутятся шестеренки, тряся решета, верхнее плетеное и нижнее пробивное. Еще две казачки, Лидия и Дуся Кривянова ведрами набирают сорное полевое зерно и засыпают в большой ковш. Оно стекает вниз, вихрь крыльчатки сдувает полову и сор, относит вбок. Уже очищенная пшеничка по скатной доске ссыпается на землю. Отгребальщица, Зоя Еланская, жена парторга, частит фанерной лопатой, перебрасывает текучие волны в бурт. Через час, сморенные однообразной работой, бабы меняются.
Норму ночной вырабатки звену сортировщиц установили аховскую – двадцать центнеров! Бригадир Акользин и завтоком Абрам Абрамович Штельман, присланный на подмогу колхозникам из райпо, рыскали по всему току, следили, как веется зерно, угрожали лишить трудодней, если не дотянут до нормы. Однако уже на третьем часу ночной каторги сортировщицы утрачивали начальный запал, боролись с усталостью…
Лидия не обращает внимания, что покачивается под ногами твердь. Раз за разом черпает ведрами сорнину, поочередно поднимает к самому ковшу, опрокидывает, в темноте определяя по всплеску, что не просыпала мимо. Тугая пшеничная волна хлещет на решете, ветерок крыльчатки пылит мякиной, зерновой крошкой, озадками. От них точит слезу. Рокот лопастей и шестеренок глушат звуки окрест. Кажется, время, рассыпавшись на секунды, тоже сеется сквозь решета, – невыразимо медленно и бесконечно…
В полночь, по обыкновению, сделали передышку. Свалились, как подкошенные, на брезент. Только у Вареньки хватило сил отойти в сторону, к ожидающему ухажеру. Бухгалтер-очкарик из эвакуированных уже полчаса белел своей рубашкой. Его появление каждый раз встречали насмешкой, обращенной к девушке: «Опять твое привидение приперлось!» По всему, и Варюхе подслеповатый мужчина, скрывающий лысину зачесами с висков, совсем не нравился. Но она повиновалась просьбе правленца «поговорить минуточку». Лидия с раздражением наблюдала за оборотистым бухгалтером, стелящимся перед красивой и покладистой девчонкой, всячески заискивающим, обещающим ей золотые горы. Впрочем, по словам Варюхи, о чувствах он умалчивал. А больше делился представлениями о семейном счастье, состоящем в неразлучном проживании, в большом количестве наследников, в старости на лоне природы.
– Гони ты его в три шеи! – советовала Лидия. – От него же козлом несет!
– Он тройным одеколоном обливается, – хихикала Варюха наперекор. – Я из уважения. Мы даже не целовались. Вот закончится война, ребята вернутся, я его и налажу, – безвинно исповедовалась девушка. – Шоколадом угощает. Мать говорит: раз предлагает замуж – выходи.
– Выбирай себе ровню. Подожди. Наши уже в Белоруссии воюют!
Похожие разговоры завязывались каждую ночь. А на этот раз Лидия встретила подружку ворчанием.
