К разочарованию Павла, его родные перебрались на правобережье Драу, в Тристах, где биваком жили донцы и терцы. Объезжать было далеко, и он, оставив мотоциклиста, по шаткому подвесному мосту перебрался к беженским подводам. Они стояли рядами близ шоссе и в прибрежных лесках. Павел шел по табору, слыша родную речь, вдыхая запахи костров, свежескошенного сена, лошадей. Стреноженные табунки паслись на виду. Наконец, увидел знакомую кибитку, в сторонке – отца, ошкуривающего топориком кол, Полину, хуторянина Звонарева. Он подошел к ним. Спустя минут десять, когда остался наедине с отцом и Полиной, сообщил, для чего приехал.
– Собирайтесь. Оповещу через день-другой. Поднимемся в горы. Поживем у тирольцев. Они охотно берут работников в летнюю пору заготавливать дрова и сено. А затем переберемся в Швейцарию. У меня там знакомый. Русский. У него – ферма.
Тихон Маркяныч, прихворнувший с вечера, выпутал из поредевшей бороды щепку, устало опустил руку. Он сидел на чурке, сгорбившись. И, подумав, поднял на сына свои светлые подслеповатые глаза.
– Тобе, сынок, видней. Ты чина высокого и заправляешь с генералами. Раз припекло – дожидаться нечего… Тольки ты, Паня, не обижайся. Не горячись. Мы с Полиной надысь совет держали. И порешили остаться тута, при подводе. В мои ли годики по горам сигать? От смерти удирать? От ней не скроешься! И рад бы, да запас силенок вышел. Стратил до копейки… Нет! Мы всю жисть с казаками, блукатили с ними и обчий суд примем! А ты ишо крепкий, тобе казачонка поднимать. Раз дает так Господь – его не переспоришь. Мне на самом деле все немило кругом. Должно, и на покой пора… А Полинка… Я ее не держу. Как сама хочет… Могет, уговоришь?
– Меня уговаривать нечего! – сурово отозвалась старшая сноха. – Как я вас одного брошу? Такого греха не приму. Как бог присудит, так и будет.
– Вас выдадут Советам, – произнес Павел интонацией, которой обычно говорят с упрямыми детьми. – В лучшем случае не расстреляют сразу, а замучают в сталинском концлагере. Это вы понимаете?
И отец, и Полина неуступчиво молчали. Павел вспылил, прошелся вдоль подводы.
– Собирайтесь! Приеду – заберу. А нет – увезу под арестом. Будет так! А меня вы знаете…
Тихон Маркяныч с живостью поднялся, сердито топнул.
– Цыц! Тута я старший! Ишь, моду взял командовать! Такое сказануть: отца под арестом! Мое порешенье ты слыхал. И не суперечь! Одно дело – твоя семья, другое – мы. Нас не перекуешь. И любо нам со своими казаками. На миру, как молвят, и гибель красна!
Через час войсковой старшина Шаганов был уже в комендатуре. Вечером наведался к себе на квартиру, рассказал Марьяне, возмущаясь и негодуя, о решении родных. Однако жена их отказ восприняла с пониманием, пыталась защищать.
«Гастхоф Гольденер Фиш», гостиница, где размещался штаб Походного атамана, в эту ночь сияла огнями. У Доманова были гости. Павел видел, как адъютант атамана, подъесаул Бутлеров, прогуливался с майором Дэвисом, посасывающим трубку, оживленно болтая по-английски. В манере держаться, в походке усатого красавца-майора в берете с бубоном прежде сквозили дружественность и расположение. Теперь же – проступали напряженность и неведомая скованность.
Батько Шкуро со своей свитой нагрянул внезапно! По-прежнему щеголял он в дорогой черной черкеске. Только поменял немецкие награды на орден Бани, полученный от англичан еще в Гражданскую войну. Павел в эти минуты, сопровождаемый тремя терцами, патрулировал центр Лиенца. На площади Ам Маркт ему почему-то запомнились два священника-францисканца с тонзурами (выстриженными плешками), в кофейных рясах, перетянутых шнурами, которые, стоя под фонарем, обнимались как влюбленные. Столь открытое выражение чувств покоробило Павла, навело на мысль, что никогда его отец не сблизился бы с этим европейским миром…
Несмолкаемый шум Драу различал слух и на отдаленной улице Беда-Вебер-Гассе, дугой выходящей к площади Михаэльсплатц перед средневековой базиликой. По ней разгонисто пронеслась целая колонна английских танкеток! Что за совещание удумал среди ночи Мальколм?
Павел с тревожным чувством поспешил к штабу.
