Дождавшись, когда жена уложила сынишку, Павел порывисто подошел к ней, обнял, – и вдруг с грустью ощутил разницу в их возрасте, невыразимо мятежную ласковость. От кожи и волос Марьяны излучался запах розы! Он зарылся носом в шорохливую шелковень прядей.
– Я розовой водой голову мыла. Нравится?
Он улыбнулся, заглядывая в любящие глаза, легко прикоснулся к зовущим ее губам…
Эта майская ночь – как никогда – показалась короткой. И восторг обладания друг другом, и страх, что могут расстаться навек, изводили души. Марьяна дважды поднималась к младенцу. Павел, на минуту покинутый милой, ощущая неизбывное желание и силу, упивался оставшимся в постели тончайшим духом роз и теплом молодого женского тела…
Утром, наблюдая за тем, как муж старательно бреется, Марьяна все поняла без слов.
Потом он надел парадный мундир. Сказал, где спрятал свой пистолет.
– Значит, все-таки едешь? – уточнила Марьяна, подавая мужу белый отглаженный платочек. – Иначе нельзя?
– Да. Иначе нельзя, – утвердительно кивнул Павел, и в темно-голубых глазах, к ее изумлению, вспыхнула некая озорная лукавинка, как будто речь шла о невинно-веселой проказе. На оживленном лице, с порезом на подбородке, не было и тени страха. – Либо пан, либо пропал.
– Ты себе хозяин! Только ведь обещал всех нас увезти в горное селение…
– Пока это невозможно. Я обязан выполнять приказ Походного атамана, хотя полностью с ним не согласен. Петр Николаевич Краснов, Семен Краснов, Головко, Соломахин, Васильев, Тихоцкий. Почти весь генералитет едет! А я должен ховаться? Чтобы потом, если все кончится благополучно, любой офицер имел бы право назвать меня трусом? Я присягу давал казачеству… Нет! Срывать погоны, как делают это сейчас в Стане негодяи, – я не в состоянии… Ты это должна понять, Марьянушка!
Стоически сдерживая копившиеся слезы, дрожа подбородком, – такая беззащитно несчастная! – Марьяна нашла в себе силы взять одежную щетку и смахнула с рукава мундира приставшие соринки.
Чтобы хоть как-то приободрить жену, обнимая ее на пороге, он командирским баском, уверенно пообещал:
– Поеду. А там разберусь. Буду действовать по обстоятельствам. Вернусь! Можешь не сомневаться…
Освободив Шаганова от участия в совещании у Походного атамана, на котором окончательно утвердили требования казаков к английскому командованию, Соломахин направил его в лагерь Пеггец, где проживало большинство офицеров.
Штабной автомобиль подвез войскового старшину к бараку № 6. Помимо казачьей комендатуры, тут же размещалась и канцелярия майора Дэвиса. Комендант, генерал-майор Бедаков, озадаченный и побледневший, пожал Павлу руку и забросал вопросами:
– Что за чертовщина? За спешка такая? Почему так срочно потребовались англичанам? Главное – все офицеры и военные чиновники? Всего два часа назад получил от Доманова телефонограмму. Требует к 13.00 собрать весь численный состав. Я разослал связников в полки, станицы. Военное училище. Но не гарантирую, что все успеют.
– Странно. О поездке на конференцию в Виллах в штабе было известно вчера вечером, – возразил Павел, подходя к открытой форточке и закуривая.
– Вот как? – прищурился Бедаков. – Недаром подняли штабники тарарам! Потребовали в двух экземплярах списки офицеров – и в полках, и в училище, и тех, кто проживает в нашем лагере. Якобы для получения обмундирования. Что-то затевается!
Почти следом за Шагановым к коменданту прибыли два английских офицера, чтобы выяснить точную цифру делегатов и подать необходимое количество машин. Переводчица, Ольга Дмитриевна Ротова, жена изгнанного из Стана донского Окружного атамана, миловидная, худощавая женщина средних лет, задержалась после отъезда британцев, с откровенным сомнением сказала коменданту:
– Все так неожиданно, Игнат Максимович, что трудно разобраться. Почему приглашают к генералу Александеру в Виллах всех офицеров, а не он, своей собственной персоной, приедет в Лиенц?
Между тем на площади лагеря уже собирались, как было приказано, делегаты. Павел с младшими офицерами комендатуры вышел к ним, дал команду строиться в колонны по войсковой принадлежности: впереди – донцы, за ними – кубанцы и терцы. Площадь полнилась не только офицерами. Пестрым живым потоком спешили их жены, сновала детвора, у бараков понуро покуривали старики.
Плотной цепью подъехало около двух десятков длинных армейских грузовиков, крытых парусиной. Один из двух приехавших лейтенантов был Павлу знаком, – именно он принимал у казаков оружие десять дней назад. Через переводчицу Павел потребовал осмотреть машины. Под будками, в кузовах стояли скамейки лишь вдоль бортов. Узколицый лейтенант, в панаме цвета хаки, держался высокомерно. Но, узнав, что транспорта не хватит (из расчета 20 человек на машину), вызвал по рации дополнительные грузовики.
Отъезд близился. Площадь гудела. Порой слышался женский плач. Будто предчувствуя беду, казачий люд расставался взволнованно, с неизъяснимой печалью. Офицеры курили. Не прекращались споры.
