– Быть может, это на пользу? – возразил Павел, останавливаясь и встречаясь взглядом с начальником штаба, постаревшим, осунувшимся за последние недели.
– Сомневаюсь. Мы должны держаться твердо, а не лебезить! По старости лет чудачит и Краснов. Состряпал обращение к командующему 8-й английской армией Александеру, своему знакомцу по Гражданской войне. Он воевал с большевиками, и даже орден получил от Юденича. Наш старик столь наивен, что полагается на помощь чужестранного генерала! Увы, англичане – союзники Сталина… Вон, полюбуйтесь на их флаг!
С моста через быстроводный Инзель, на который они ступили, открылось изящное здание эпохи барокко, вблизи католического собора Святого Антония. На балкончике второго этажа развевался стяг оккупантов, стояли английские танкетки и автомобили. К заведенному джипу подбежали солдаты, запрыгнули в открытый кузов с веселыми криками. Шофер лихо рванул с места, машина пронеслась мимо, обдав выхлопной гарью. На солдатах были рубашки цвета хаки и… клетчатые юбки!
– Что за маскарад? – не сдержал Павел насмешки. – Гомосексуалы, что ли? Чернокудрые, как евреи.
– Да, радуются жизни, – с неприязнью отозвался Соломахин и вздохнул. – Я хорошо знаю вас. И убежден, что со своим опытом и характером вы наведете порядок в нашей казачьей комендатуре. Она при штабе, как известно. Главная задача – патрулирование города, наряду с англичанами.
– Могу ли я взять жену с ребенком? Они с моими родными в лагере Пеггец.
– Устраивайтесь и забирайте. Здесь многие офицеры с семьями.
Расставшись с генералом, Павел получил в штабе предписание и на патрульном мотоцикле поехал в лагерь, чтобы предупредить Марьяну и повидаться с отцом. По дороге несколько раз встречались с англичанами. На сытых лицах «освободителей» провинции Кернтен не было и тени войны! Но интуиция подсказывала ему, что в этом выжидании кроется недобрый умысел. «Дети» Альбиона играют на две руки! Разоружив казачьи полки, – офицерам, однако, оставили пистолеты. Карабины и шашки разрешили носить конвойцам. Щедро раздают консервы, сигареты, банки со сгущенкой. И в то же время установили комендантский час…
День ото дня отношение британцев к «добровольно передавшимся» неуклонно менялось! Прежде они взирали на казачьи патрули снисходительно, даже козыряли. С двадцатых чисел мая дежурные машины оккупантов стали чаще останавливать казачьи разъезды и одиноких казаков, придирчиво проверять документы. Вдруг майор Дэвис передал требование своего командования: сдать оружие полностью, в первую очередь – офицерам. Получив домановский приказ подчиниться англичанам, комендант Шаганов подал рапорт о невозможности нести дальнейшую службу. В приемной начальника штаба, несмотря на субботний вечер, толпились офицеры. Соломахин проводил совещание с высшими чинами, непредвиденно затянувшееся. Незнакомый Павлу полковник, несомненно, эмигрант, изрядно захмелевший, перебирал в руках четки, откинувшись на спинку дивана. Павел сел рядом, держа в руках рапорт. Одутловатое пунцовое лицо полковника кривилось в усмешке.
– Как вам приказ англичан? – обратился он к Павлу, забрасывая ногу на ногу, покачивая носком зеркально отливающего сапога.
– Мы лишаемся всякой самозащиты. Фактически сегодня, 26 мая, казачье войско прекращает свое существование!
– Когда мне сообщили о тотальном разоружении, о том, что нам выдадут более совершенное английское оружие, я вспомнил анекдотец. Сидит цыган на телеге и смотрит на свою чумазую орду. И думает: то ли этих отмыть, то ли новых чистеньких наклепать. Вот так же, как этот болван, думают некоторые казачьи генералы! Дело идет к выдаче нас Советам. Сегодня утром в Мюллене арестовали фон Паннвица! Из короткого донесения, которое успели получить, явствует, что он передан сталинцам.
Что-то оборвалось в груди у Павла, он с острой, внезапной болью подумал: «Началось!» Ждать аудиенции у Соломахина, пожалуй, не имело смысла. Он вернулся в комендатуру, забрал свои документы, паспорт, подтверждающий французское гражданство. Пересчитал жалованье за два последних месяца. Затем кликнул мотоциклиста и, дав распоряжение сотнику Якимчуку, своему заместителю, вновь направился в Пеггец.
Минули окраину Лиенца, пересекли железную дорогу и разогнались по шоссе к подгорью, где громоздились бараки лагеря. Солнце высвечивало долину Драу, расступающуюся меж горных громадин к юго-востоку. Вдоль дороги мелькали потравленные казачьими лошадьми луга. Местами, на выступах скал, громоздились сосны. А в глубине долины туманно синели неведомые, наверное, уже словенские горы… Отрешенно поглядывая по сторонам, Павел обдумывал, что следует сделать, в какой последовательности. Решение покинуть Стан было твердым. Впервые он подумал об этом дня три назад, когда один из его подчиненных сообщил о странных плакатах. Английское командование обращалось к местному населению с просьбой: в случае «масштабных массовых мероприятий» не помогать казакам и не давать им укрытий.
