С каждым часом все явственней охватывало Павла предчувствие опасности, неизбежности риска. Он вернулся к бараку, убедившись, что преодолеть колючие ограждения невозможно. Наверняка средний ряд под напряжением. К тому же всю территорию прощупывают не только прожектора вышек, но и фары танкеток. Нет, с голыми руками не выбраться! Что же остается? Он не знал ответа, хитрого и дерзкого решения, и вместе с тем подсознательно искал выход…
Он накурился до головной боли, до тошноты и, выпив целую бутылку минеральной воды, поспешил в барак. В комнате, загроможденной двухъярусными нарами, на которых валялись тюфяки-клоповники, громыхали голоса.
– Нам во что бы то ни стало нужно выиграть время, – твердил рослый полковник, рубя по воздуху рукой и позванивая висевшими на груди орденами. – Мальколм занимается самоуправством! Арестовывать нас нет необходимости. Просто решил, очевидно, постращать.
– Вы ошибаетесь, Михаил Матвеевич! Нас бросят на заклание Сталину, – с вызывающим равнодушием возразил чернявый есаул, ехавший с Павлом в одном грузовике. – Я немного говорю по-английски. И капрал при обыске сказал мне, что всех нас повезут дальше. Не зря ведь грузовики здесь дежурят!
– Значит, необходимо настаивать на своем. Не повиноваться! – загорячился круглоголовый сотник в очках, старший картограф штаба. – Не садиться в машины!
– Во всяком случае, мы, эмигранты, так и должны поступить! – подхватил полковник. – Если отпустили из лагеря Кучука Улагая, черкесского полковника, отпустили по югославскому паспорту, то чем мы хуже?
– Кто сказал об этом? – осведомился Павел.
– К нам заходил Султан-Гирей. Ему не верить нельзя, – холодно бросил неизвестный лобастый подъесаул, раскуривая свою изогнутую трубку в виде змеи.
Надежда обманчиво ворохнулась в груди, и Павел тотчас направился к отдельной комнате, где ютились Красновы. Николай-младший об освобождении Улагая ничего не знал. В неведении были и его отец, и дядька. Петр Николаевич лежал на кровати, лицом к приоткрытому окну. Под потолком точила слабый свет электрическая лампочка, вокруг которой каруселили мотыльки. Напряженное ожидание прервал вдруг вбежавший в комнату атаман Доманов! Всех поразило его плаксиво-жалобное выражение лица, разительное несоответствие солидной фигуры и суетливой походки. На мундире генерала… не было погон!
– Петр Николаевич! Мой великий друг! – истеричной скороговоркой воскликнул Доманов, бурно дыша. – Нас обманули! Окончательно предали! Мы только что от полковника Брайара. С ужина… Завтра утром… Господи, это ужас! Нас всех доставят в Юденбург. А там поголовно передадут Советам!
Петр Николаевич, по-стариковски крякнув, встал. Опираясь на трость, сделал к горевестнику несколько порывистых шагов. Вытягивая жилистую шею, клонясь вперед, с недоверием спросил:
– Откуда вам это известно? Вероятно, вы ошибаетесь. Или что-то путаете…
– Это так! Это абсолютно точно… Мне англичане снова повторили в ультимативном тоне!
Семен Краснов, морща рукава генеральского мундира, схватил и отбросил единственный стул-кресло, преграждавший дорогу. В упор глядя в лицо Доманова, гневно выкрикнул:
– Повторили?! Выходит, они и раньше сообщали? Вы обо всем знали? – кровь бросилась в лицо генерала. – Вы – преступник, Доманов!
А того трясло как в лихорадке, он потерянно бегал глазами, всхлипывал.
– Семен, держи себя в руках! – строго произнес Петр Николаевич, поражая присутствующих редким для его возраста самообладанием. – Не время для распрей, господа! Необходимо предпринять меры. Сию же минуту! Полагаю, нужно обратиться к королю Георгу, направить петицию в Международный Красный Крест. Они обязаны разобраться! И если специальный военный суд признает нас виновными, мы готовы понести наказание. Но чтобы так беззаконно, огулом… Коленька, будь добр, мне нужны бумага и чернила. Или хотя бы карандаш! Тимофей Иванович, казаку не пристало лить слезы! Где ваш переводчик?
Через час, выполняя поручение Петра Николаевича, группа офицеров и капитан Бутлеров вызвали начальника конвоя, английского майора, и вручили ему два послания, – к английскому королю и в организацию Красного Креста. Ухмылисто глядя на казачьих офицеров, конвойщик зевнул, сонным голосом пообещал переправить петиции в Лондон и Женеву. А на прощанье пожал плечами: есть ли в этом смысл?
Сопровождавший переводчика Павел и Краснов-младший медленно возвращались к бараку. Ночь заметно посвежела. Обеспокоенные тем, что потревожили их командира, засуетились английские охранники. Ревя моторами, стали прокатываться по лагерю танкетки. Павел спросил, что в петициях, подписанных Красновым и другими эмигрантами.
– Дед просит, чтобы первого судили его. Он, бывший атаман Краснов, готов взять на себя всю ответственность и сполна отвечать за всех, кто открыто и честно боролся против коммунизма как в эту войну, так и в прошлом. Во имя Бога, человечности и справедливости просит не выдавать всех нас – Сталину…
