Они с первого взгляда не понравились друг другу. Перед поездкой Павел Тихонович ознакомился с биографией генерала. Оказалось, в Гражданскую войну этот потомственный дворянин переметнулся к красным, вступил в ВКП(б), дослужился до звания генерал-майора. Но, попав в немецкий плен, отрекся от коммунистов, легко предал и во второй раз. И затаенная неприязнь к иуде, видимо, помешала Павлу найти верный тон в разговоре. Генерал отвечал на вопросы со снисходительностью старшего по званию.
– Мы отвергаем любые сепаратистские поползновения, – рокотал баритон бывшего начальника советского военно-морского училища. – Да, отвергаем! Наша армия, РОА, должна быть монолитной, как гранит. Двести казаков – шестая часть штатного состава школы. Казачество – создание русского народа, его производное, если хотите… Ваши полки сражались за веру и царя, то есть за державу! И курсанты-казаки вольются в нашу армию. Мы согласны принять общее командование.
– Об этом вас никто не просит, – перебил Павел Тихонович, с вызовом глядя в водянистые глаза генерала. – Есть другое мнение. В частности, атамана Краснова. Это имя, надеюсь, вам знакомо?
– Разумеется. Краснов – архаика!
– Смотря для кого, – не согласился есаул, сдерживая волнение. – Для меня и тысяч казаков он – авторитет. А вы, Иван Алексеевич, если не ошибаюсь, из дворян. Хотя и были коммунистом… И вам сложно понять, что пути казачества и России разошлись именно в Гражданскую войну. Кстати, тогда мы были с вами врагами… Пусть красные рассеяли по миру моих братьев. Но полумиллионную казачью армию мы собрать в состоянии. И вместе с вермахтом отвоевать свою землю!
Генерал откинулся на спинку кресла, багроволицый, с нависшими на глаза седыми бровями, кривя узкие губы в усмешке:
– Наслышан, наслышан… Отдельное государство. Свое правительство, армия… Господин донской казак! Идет мировая война, бьются титаны, а вы лелеете надежду на маленькое сказочное царство. Это же – иллюзия! Мы – винтики гигантского механизма истории, вращаемся не сами по себе, а так, как угодно судьбе! Поэтому все должны собраться под знамя генерала Власова и свергнуть сталинский режим. А уж затем о национальных интересах думать…
– Перед Главным управлением пропаганды я буду ходатайствовать о переводе казаков в дивизию Паннвица. По нашим убеждениям, казакам у вас делать нечего, – заключил Павел, вновь обретая спокойствие и понижая голос. – Мне необходимо побывать на занятиях, встретиться с уроженцами хуторов и станиц. Соблаговолите, господин Благовещенский, дать соответствующее распоряжение.
– После занятий – пожалуйста. А срывать учебу не стану. И потом… Мы готовим пропагандистов для работы в лагерях военнопленных, для вербовки бойцов РОА. Использовать наших выпускников в качестве рубак нецелесообразно. Я против направления их в Милау. Категорически против! Впрочем, вы плохо меня понимаете… Вам покажут школу. Можете быть здесь хоть до вечера. Но попрошу, есаул, не разлагать курсантов бредовыми идеями о самостийности казачества!
– Слушаюсь, господин генерал, – встав, по уставу ответил Павел, и улыбнулся, подумав, что верней было бы обратиться «товарищ генерал».
Инспектор Управления пропаганды осмотрел жилые бараки, пообедал в столовой, побывал на занятиях (угодил к преподавателю Сафронову на урок «История большевизма», с кем схлестнулся Сюсюкин), побеседовал с курсантами. Напускной пафос и неведение царили в школе пропагандистов. Почему-то все они были убеждены, что Красная Армия скоро будет разгромлена. «Вот где настоящие иллюзии, – с грустью вспомнил Павел Тихонович слова генерала. – Войне и конца не видно!»
В редакции школьной газеты «Доброволец», несмотря на то, что был день, трое сотрудников резались за столом в преферанс. Оказавшийся среди них редактор, Георгий Эрастов, как и подобает грузинскому аристократу, учтиво побеседовал с гостем, не выпуская карт из рук.
Иванница ожидал у флагштока, на котором плескались два флага – нацистский и российский триколор. К машине шли вдоль плаца, на котором батальон курсантов занимался строевой подготовкой, выполняя приказы выхоленного командира в форме летчика. Кубанец говорил о будущей службе в казачьем формировании, а Павел Тихонович негаданно вспомнил о поездке на родину, о погибшем брате…
Чугунная решетка ограды пряталась в лозах и цветах шпалерных роз, и лишь сквозь калитку просматривался двор с декоративными клумбами, лужайкой и небольшим палисадником, дорожка к каменному зданию с мансардой, перильце и ступени. Павел потряс шнур звонка, и к нему вышла средних лет фрау, в накрахмаленном чепце и фартуке, внимательно выслушала гостя и неторопливо, покачивая бедрами, повела к крыльцу…
Петр Николаевич встретил есаула Шаганова в передней комнате, с открытым окном, за которым посвистывали птицы, – и Павлу бросилась в глаза его высокая, сутулая фигура, дряблая кожа лица и предплечий, обвисшая на узких плечах отутюженная клетчатая сорочка. Щуря светлые подслеповатые глаза в глубоких складках век, Краснов сдержанным движением протянул свою тяжелую ладонь, четким глуховатым голосом произнес:
