– Ждал с нетерпением. Николай Александрович Химпель сообщил мне, что вы недавно вернулись с родины.
– Я был отозван, ваше превосходительство.
– Неважно! Главное, вы там побывали и видели собственными глазами то, что происходит. Извините, есаул, запамятовал ваше имя-отчество.
– Павел Тихонович.
– Пройдемте в мой кабинет.
Хозяин повернул направо, к обитой желтым дерматином толстой двери. В светлом писательском кабинете, со стеллажами и полками, с большим письменным столом, на котором маячила зеленым абажуром лампа, и рядом со стопой книг лежали газеты, ощущалась творческая атмосфера. Открытая стена пестрела картой мира, с отмеченными синим и красным карандашами стрелками вдоль линии Восточного фронта. Петр Николаевич указал рукой на стул старинной венской работы.
– Прошу. И без лишних церемоний.
А сам опустился в высокое кресло, поднял голову, и Павел не без грусти отметил, что за минувшие годы Краснов сдал – сухощавей стала фигура, по-стариковски сузилось лицо, с отверделым ртом и остро торчащими скулами. Но и от наблюдательного литератора не ускользнул цепкий взгляд гостя!
– Увы, не в мои лета вести «лаву»! Силы не беспредельны. Но сдаваться старости я не намерен! Так что, Павел Тихонович, рассказывайте. Вам приходилось видеться с Павловым?
– Да, неоднократно. Мы выезжали на фронт.
– Что же казаки? Надеюсь, не дрогнули?
– Время, Петр Николаевич, будто назад повернуло! В феврале только за Новочеркасск билось около пяти тысяч донцов! Сотни атамана Павлова атаковали красную пехоту и опрокинули.
– Колоссально! Мы, казаки, иначе и не можем… – Краснов заволновался, взял со стола и прикрыл повлажневшие глаза пенсне. – Да, неистребимо у нас чувство борьбы и свободы… Значит, это правда. Мне докладывали, но вы-то сами оттуда. Воевали?
– Так точно. Удалось побывать в боях на Ставропольщине и в предгорьях вместе с терцами.
– Терцы – наши кровные братья. И это хорошо, что донцы, терцы и кубанцы вместе. Вот только Глазков со своим «Казачьим национально-освободительным движением» смуту вносит. Крайний национализм нам так же вреден, как любому другому народу. Вы не казакиец?
– Был им. Теперь окончательно перебрался из Праги в Берлин. И считаю вас, ваше превосходительство, лидером всего казачества!
– Спасибо, что помните старые заслуги. Но душа тревожится о сегодняшнем дне. Много беженцев? Как относятся к ним немцы? Что Сюсюкин? Он был у меня в прошлом году.
Почти час длилась беседа. И, к удивлению Павла, престарелый герой Белого движения отлично ориентировался в оперативной ситуации на Восточном фронте, с полуслова понимал все, что касалось положения казачества. В оживлении он то хмурился, то улыбался в свои седые щетинистые усы, возражал и переспрашивал, комментировал и приводил примеры из истории.
– Что ж, и во времена оные приходилось нам союзничать с чужеземцами. Взять хотя бы поддержку Лжедмитрия в Смутное время. Годунов собирался лишить казаков прав. А Лжецаревич сулил все блага земные! Но выяснилось, что он – ставленник польских магнатов и иезуитов, и донцы ретировались. Пошли к Минину, Скопину и Пожарскому. Помогли очистить Москву от папских прислужников. Впрочем, атаман Заруцкий увез Марину Мнишек в Астрахань. Бес попутал влюбиться! Казаки всегда поступали по вере и во имя вольницы. Если Гитлеру удастся очистить наш край от большевиков, появится возможность воссоздать казачье государство. И мы действуем вполне оправданно. Жаль, что руководство рейха не может определить свою позицию. Пока она весьма зыбка. Непонятна. А я привык к ясности и точности. Поэтому и не суюсь со своими предложениями. Хотя с доктором Химпелем изредка встречаюсь. Он ведь тоже петербуржец! И по воспитанию, и по духу… Он хорошо говорил о вас. Только вот зачем вы в Ростове хулили фюрера, а в Дабендорфе дерзили Благовещенскому? Немцы не любят откровенности. У них – другой замес. Поэтому, Павел Тихонович, будьте осмотрительней. Нам еще предстоит вернуться домой, на Дон. Почему-то мое стариковское сердце на это надеется…
Лидия Федоровна, супруга генерала, некогда первая красавица Петербурга, – старушка с лучистыми морщинками и живыми глазами, – угощала гостя вишневым вареньем и ватрушками собственного рецепта. Павел Тихонович знал, что она немка по происхождению, но внешне больше походила на хлебосольную русскую дворянку. С мягкими манерами и обстоятельной речью, присущими интеллигентам бывшей имперской столицы, хозяйка очаровала Павла непринужденным обаянием. Заинтересованно слушал он избранницу генерала, разделившую судьбу, славу, изгнание знаменитого мужа. И все же не покидала скованность; понимал Павел, что слишком велика дистанция между ним и хозяином, одним из вершителей Истории.
