Инна выжидающе смотрела на меня. Она хотела увидеть восторг, и я, как мог, расхваливал море, но вскоре мне стало стыдно, и я умолк. До заката мы сидели на берегу. Обнявшись, смотрели вдаль и говорили. Инна чертила что-то на песке, а я пил вино, и так, пока солнце не сползло к морской глади. Тогда она повернулась и тихо сказала:
— Нам пора.
Я протянул ей бутылку. Она запустила тонкие пальцы в свои волосы, а после, встряхнув головой, бросила:
— К черту все. Сегодня я напьюсь, — и приложилась к горлышку.
На обратном пути мы сели в машину к одной престарелой даме с детьми. Она подбросила нас до Абрау-Дюрсо, а оттуда мы уже шли пешком, распивая вино и неся всякий вздор. Где-то на полпути Инна уговорила меня купить еще одну бутылку. Когда солнце село, воздух быстро остыл. Поднялся ветер. Инна, кутаясь в свитер, шла позади, ссутулившись и прижимая руки к груди. Волосы ее трепались на ветру, а от привычной угловатости не осталось и следа. Я же смело шагал впереди, громко крича куда-то ввысь:
— Презренные боги ветров, неужели вы думаете, что меня сможет сломить этот легкий бриз?!
И голос мой, восхваляемый смехом Инны, звучал так грозно, что иногда я и сам забывал, что это всего лишь шутка.
До дома Эдуарда Дмитриевича мы добрались только к полуночи. Но вместо того, чтобы лечь спать, уселись на веранде и долго еще смотрели, как ветер треплет листву в саду.
— Иногда мне кажется, что лучше бы мне бежать от тебя без оглядки, — призналась Инна.
— Почему?
— Ты ненормальный, — отрезала она. — Но это в тебе и притягивает. Ты бунтарь от рождения. Я не смогла бы так жить.
— Я вовсе никакой не бунтарь, — мне не нравилась эта романтизация. Тем более ничего особенного я и не делал. Ей просто хотелось видеть во мне то, чего не хватало ей самой.
— А кто ты?
— Я — это я. Не больше, не меньше.
— В наши дни быть собой и означает быть бунтарем.
— Да что вы заладили все? То я буйвол-мудрец, то бунтарь… Мне нет дела до ваших протестов. Без конца все жалуются на родителей, страну и судьбу. Перед нами целая жизнь, она всюду, везде, в тебе и во мне. Куда ни сунься, везде она кроется, остается только брать да следить, как бы не хватануть лишнего, — вспылил я.
— Тебе легко говорить, — Инна вдруг рассвирепела.
— Ну, так, может, пора решить, чего же ты хочешь больше?
Она негодующе всплеснула руками и, развернувшись на пятках, поспешила уйти в домик.
Следующим утром все уже было забыто. Инна, как раньше, тянулась ко мне. Ходила, словно танцуя, и то нежно впивалась в меня губами, то отдалялась и вдруг становилась взвинченной. Я пытался быть терпеливым, но уже начинал уставать от ее перемен. Обедали мы в доме Эдуарда Дмитриевича. Когда тарелки опустели, он обратился ко мне:
— Женя, я долго не решался просить тебя, поскольку понимаю, что вы приехали на отдых. Но, боюсь, больше некому помочь мне. В моем саду есть работа, с которой я, в силу возраста, справиться не в состоянии. И я хотел бы попросить тебя.
— Все, что угодно, — прекратил я поток любезности.
— Огромное спасибо. Я непременно отблагодарю тебя. — Он повернулся к Инне. — Твой выбор пал на замечательного молодого человека.
Она лишь небрежно бросила:
— А когда-то было иначе?
Сад был совсем небольшим — два десятка яблонь и маленький виноградник, дорожки, выложенные плиткой, и цветы по обе стороны от них. В центре — белая деревянная беседка. Эдуард Дмитриевич глубоко вдохнул и развел руками:
— Вот и мое убежище. — Он подтянул штанины и сел на траву. — Лишь здесь я могу отрешиться от мира и вдоволь насладиться жизнью. Прежде чем мы начнем, я настаиваю, чтобы ты присел рядом, хотя бы на пять минут.
Я тут же упал на траву, но разделить восторга не смог. Я всегда тяготел к дикой природе с ее необузданной асимметрией.
Работенка оказалась нетрудной. Прошлой ночью ветром обломило несколько веток, и от меня требовалось залезть и спилить их. Управился я меньше чем за полчаса, а когда закончил, Эдуард Дмитриевич подошел ко мне и, как всегда, издали, начал:
— Человек может во многом обмануть. Он может быть лжив в словах, поступках, а иногда даже в чувствах, — словно предупредил он меня. — Лишь в труде он всегда будет таким, каков есть. Ты, Евгений, безусловно, человек настойчивый, целеустремленный, но совершенно невнимательный к деталям. Ты пропустил ветку. — Он кивнул в сторону дальней яблони. — В любом случае, думаю, ты добьешься успеха в деле, которое выбрал. Кстати, ты так и не сказал, кто ты по профессии.
— У меня нет образования, — сказал стыдливо. Я всегда стеснялся того, что так и не смог получить достойную выучку.
— Должно же тебе что-то нравиться, — не унимался Эдуард Дмитриевич. — Чем ты занимался в последнее время?
— Мыл посуду.
— Обычно молодые люди стыдятся подобных занятий.
— А чего тут стыдиться? Мой кусок хлеба не хуже вашего. Какая разница, как я на него заработал? — мне не нравились такие речи. Не люблю, когда люди снисходительно говорят о какой-то работе.
Эдуард Дмитриевич засмеялся.
