В коридоре вдруг послышалось ворчание, и Наташа тут же затихла. В кухню вошел Виктор. Он шаркал ногами и вальяжно покачивался, но, заметив меня, опомнился и присмирел. Парень налил себе чаю и поспешил спрятаться в спальне, сохраняя при этом надменный вид. Наташа сидела, опустив глаза. Я нагнулся к ней и вполголоса сказал:
— Хочешь, я поговорю с ним? — спросил я осторожно.
— Нет, — девушка вдруг выпрямилась, в ее больших глазах словно вспыхнуло пламя. — Хватит с ним разговаривать. Завтра же его не будет здесь.
— Если мое мнение что-то значит, я полностью поддерживаю тебя, — она кивнула.
— Спасибо тебе. Многие ругали Витю, но ты первый, кто предложил помочь, — я прекрасно понимал женщин в подобной ситуации. Видел все это в детстве у себя дома и прекрасно понимал, как трудно бывает выйти из подобных отношений. Но стоит признать, что во многом я помогал себе. Я пытался исправить то, на что не мог повлиять в детстве.
— Иногда я бываю хорошим, — отмахнулся я.
Вернувшись к нам, Инна сразу сказала Наташе:
— Мы с удовольствием остались бы еще, но нам уже пора ехать, — она приобняла подругу.
— Только не пропадай, — отзывалась Наташа.
— У тебя есть мой номер, — бросила Инна через плечо, и мы спустились вниз.
Когда вышли на улицу, она сказала вполголоса:
— Вот почему я больше не общаюсь с ними. Не хочу иметь что-то общее с людьми, которые позволяют себя так унижать.
Обернувшись, я заметил Наташу в окне и махнул ей рукой на прощание, в глубине души надеясь, что она все-таки найдет в себе силы сказать: «Хватит!», — хотя знал, что обычно на это уходит не одна попытка.
К полудню мы вернулись к Эдуарду Дмитриевичу и встретились с ним у калитки. В руках он держал бутылку вина и тушку утки. Увидев нас, он тут же заявил:
— Как хорошо, что вы уже вернулись! Сегодня ко мне приедет мой бывший студент, а ныне — подающий надежды писатель. Вам определенно будет о чем поговорить. Так что, если вы не сильно устали с дороги, буду рад видеть вас за ужином. Как вы успели заметить, я собираюсь запечь утку. — Эдуард Дмитриевич потряс тушкой. — И еще. Я понимаю, что неделя на море — это ничтожно мало. И что, возможно, вам хотелось провести здесь чуть больше времени… Дело в том, что скоро приедет молодая чета, которая останавливается у меня каждый год.
— Не волнуйся, дядя Эдик. Мы все равно собирались уехать завтра, — прервала его Инна.
— Как же хорошо, когда все понимают друг друга! — заключил мужчина и скрылся в доме.
Гость приехал с небольшим опозданием. Инна надела бежевое платье и прелестные наручные часики. Эдуард Дмитриевич был одет в серый костюм. Андрей, молодой писатель, и вовсе вырядился так, словно собирался на прием к английской королеве. Приталенная сорочка с мелким рисунком, серые брюки на манер тех, что носили денди, и замшевые туфли с тупо обрубленными носами. Парень был заносчив и горделив. Сидел, закинув правый локоть на спинку стула, а левый положил на стол, демонстрируя всем дорогие часы. Говорил он много, исключительно о себе или своем творчестве и рассуждая о классиках так, словно был им старым приятелем. Каждые две минуты вставлял шутки, но улыбку они вызывали лишь у Эдуарда Дмитриевича. Только с ним он общался почтительно. К Инне относился, как к украшению стола, и за весь ужин ни разу не спросил ее мнения. На меня и вовсе смотрел пренебрежительно. В моей сумке не нашлось приличных вещей, и я сидел в старых джинсах, черной футболке с потертым воротом и, если честно, смотрелся как дворовый рабочий, которого пустили за господский стол.
К еде Андрей не притронулся. Пока я обгладывал утку, парень все время говорил:
— В своем творчестве я стараюсь добиться максимального результата. Сделать из не огранённого алмаза обычного предложения бриллиант невиданной красоты. Чтобы каждый читатель мог подолгу любоваться им, перечитывать снова и снова, — он остановился и запрокинул голову. — Но самым главным достоянием моих книг я считаю то, что все они написаны о реальной жизни и смело выставляют напоказ низость и пошлость человеческой души. Думаю, поэтому они нашли такой отклик у читателей.
— Андрей уже выпустил две книги, — поддержал его Эдуард Дмитриевич. — И сейчас, насколько мне известно, работает над третьей. Должен признаться, первые я перечитал с большим удовольствием.
— Я уверен, что вы говорите так лишь для того, чтобы я не осознал своей бездарности, — Андрей изверг смешок.
Эдуарду Дмитриевичу шутка понравилась. Инна слушала его с интересом, а я сидел молча и почему-то думал о павлинах.
— Но, на самом деле, — продолжил Андрей, — иногда очень трудно справиться с давлением, которое оказывает на тебя ожидание читателей. Поэтому я пишу каждую книгу так, словно совсем никому не известен. Можно сказать, для себя, — парень потер ладони. — Только сидя дома, за рабочим столом, я чувствую, что моя жизнь имеет смысл.
— А что ты думаешь о простых людях? — вмешался я в его исповедь.
Все трое уставились на меня.
— Что ты имеешь в виду? — спросил он у меня так, словно отец говори со своим несмышлёным сынишкой.
