За столом сидели две девушки с младших курсов, кажется, с литературного отделения, красивые и хорошо одетые. Они утверждали, что мы уже были представлены прошлой осенью, но вспомнить их я так и не смог. Через полчаса пришел знакомый девушек, молодой парень в белоснежной рубашке-поло. Густые волосы его были аккуратно уложены. Имени его я не запомнил. Парень был очень назойлив. Постоянно встревал в разговор и норовил рассказать какую-то историю. Его никто не слушал. Странно, что он вообще оказался за этим столиком. Признаться, меня он ужасно злил. Компания вела полемику. Спорили об истинной ценности произведений Ремарка, потом о роли постмодернизма, а закончили необходимостью немедленных революционных перемен в стране. Я в разговоре не участвовал.
Около десяти вечера Свиренко предложил поехать к нему, но я отказался и, распрощавшись с ними, пошел повидаться с Анохиным. Увидев меня, тот спросил:
— С тобой все в порядке?
— Все замечательно. Просто был рядом и решил зайти в гости, но даже я себе не поверил. Мне пришлось все рассказать. Анохин лишь молча слушал меня.
— Хреново дело, — нерешительно начал он. — Может, тебе из города уехать?
— Тогда они обвинят меня в уклонении. Я не готов провести пару лет в тюрьме.
— Может, найдешь адвоката?
— Конечно, если одолжишь мне денег.
— Да. Извини, — Анохин покачал головой. — И что? Ты просто пойдешь туда?
— Так будет лучше. Постараюсь вести себя смирно, может, тогда все обойдется. Отслужу этот чертов год и забуду.
— Это какой-то бред, — он протянул мне чашку чая.
— Я знаю.
Той ночью я остался ночевать у Анохина, но так и не смог заснуть.
Уже на следующий день меня поместили в четвертое провизорное отделение городского психоневрологического диспансера. Десять палат, по десять коек в каждой, решетки, двор за высоким забором и пустой коридор. В отделении было нестерпимо душно и витал липкий запах немытых тел.
Как выяснилось позже, в те годы много парней отправилось в диспансеры от военкоматов. Татуировки, пирсинг малейшие подозрение, что призывник может быть проблемным — все это было поводом отправить юношу в лечебницу. Я уже молчу про гомосексуалистов и тех, кто был замечен за употреблением наркотических веществ. Не знаю, было ли это предписание сверху, или мы и впрямь тогда сходили с ума. А может молодые люди тогда так сильно отличались от своих родителей, что многим наш образ жизни казался безумным и угрожающим. Знаю только, что в последующие годы мне встретилось человек десять, кто прошел через эту систему. Правда призывников обычно содержали отдельно, но мне не повезло. Их отделение тогда было переполнено и потому меня поместили в общее.
Кого там только не было. Наркоманы, токсикоманы, шизофреники, параноики, алкоголики, самоубийцы и седые солдаты. Убийцы, что проходили здесь экспертизу. Лепечущие старики с пунцовыми шрамами на вмятых лбах. Уголовники, с ног до головы покрытые поблекшими татуировками, прячущиеся здесь от полиции. И еще с десяток странных мужчин с отрезанными пальцами, изуродованными лицами, обритые наголо, которые, пошатываясь в беспамятстве бродили по коридору.
Заправляли в лечебнице санитары, и никто не смел им перечить. Стоило только ослушаться, как тут же тебя смиряли. Ремни по рукам и ногам, галоперидол, сульфазин и аминазин в придачу. Чудесная смесь нейролептиков, за месяц превращающая людей в пустое тело в пижаме, не способное даже подняться. Тут уже каждый станет паинькой. Позволит себя унижать и будет делать все, что скажут, только бы не пришлось пройти через это снова. О том, что творилось в лечебнице, знали все: врачи, полиция, социальная служба, но никому не было до этого дела.
Больные делились на «нормальных» и «обиженных». Тем, кто не мог постоять за себя, приходилось несладко. Их унижали, били, заставляли работать, а ночью, когда санитары уже крепко спали, больные зажимали их в палатах, запихивали в рот полотенце и вдоволь развлекались всей сворой. В отделении царили тюремные порядки.
Но самый страшный враг здесь — время. Бесконечное, растянутое до невозможности. Казалось, стрелки на часах вовсе не двигались. К полудню уже невозможно было вспомнить, чем ты занимался утром. И если не найдешь, чем себя развлечь, уже и сам начинаешь думать, что попал сюда неспроста. Каждый день все начиналось заново. Подъем в семь утра. Завтрак. Затем бесцельное хождение по коридору. В полдень обед. Коридор. В семь ужин. Если денек выдавался погожий, до отбоя нас выводили на улицу. Оставалось только ждать и думать, думать, думать по двадцать четыре часа в сутки. Новичков здесь сторонились. Не знали, чего от них ждать и можно ли им верить.
Первые шесть дней я провел в одиночестве. Вначале спасался романами Маркеса, потом произведениями русской классики и религиозной литературой, которой была забита здесь каждая тумбочка. Днем я бродил по коридору и старался вести себя тихо. За все это время я не видел ни одного врача, который смог бы объяснить мне, что будет дальше. Ожидание — единственное, что мне оставалось, а неопределенность сводила с ума.
