— Уверен вы не задержитесь здесь надолго, — доктор сел в свое кресло. — Мы проведем с вами парочку исследований, а после — немного пообщаемся. Надеюсь, это не вызовет никаких затруднений?
— А какие тут могут быть затруднения? Я весь в вашем распоряжении.
— Рад слышать, — доктор поправил галстук. — Вас ведь направил военный комиссариат?
— Да.
— Как вы относитесь к тому, чтобы служить своей стране?
— Мне не по душе уставная возня, но думаю я бы справился.
— В вашем деле сказано, что вы можете выступать в роли агрессора, более того, ваши татуировки говорят о склонности к аутоагрессии. Что вы об этом думаете?
— Что у кого-то неплохая фантазия.
— Вот как? — он отошел к окну. — Буду с вами откровенен. Я человек открытых взглядов и не приветствую тот факт, что в стенах этого здания порой содержатся люди определенно экстравагантные, но, тем не менее, совершенно здоровые. И я очень надеюсь, что вы сможете мне доказать, что попали сюда по чудовищной ошибке. Признаться, наблюдая за вами всю неделю, я не заметил ничего, о чем мне сообщили коллеги из врачебной комиссии.
— Со мной не возникнет проблем, — заверил его я.
— Склонен верить вам на слово. Но у меня еще достаточно времени, чтобы за вами понаблюдать.
— Конечно, доктор, — ответил я слегка улыбнувшись. Я не поверил ни единому его слову.
Весь день меня водили по кабинетам. Подключали к аппарату ЭЭГ, заставляли проходить тесты на уровень развития и социальной адаптации, а потом долго допытывались, не принимал ли я героин и не пытался ли свести счеты с жизнью. В отделение вернули только к ужину, где меня уже ждал Коля.
— Ну, и каково чувствовать себя лабораторной мышью? — спросил он, усаживаясь рядом со мной.
— Порой было даже забавно. Особенно когда нужно было интерпретировать картинки.
— Ты ведь не поверил во всю эту чушь, вроде; «Я не считаю вас ненормальным, и вообще вы мне нравитесь»?
— Конечно, нет. Такой лживой улыбке, как у этого доктора, позавидует даже дьявол.
— Только не дай им это понять. Пусть думают, что ты очередной придурок, тогда будут следить за тобой не так тщательно.
После ужина нас вывели на прогулку, где к нам присоединился Муленко с колодой карт. Знаете, этот прохвост перехитрил бы и черта. Наблюдать за его игрой было так интересно, что я не хотел прерываться, даже понимая, что он оставляет меня в дураках. К концу вечера я проиграл ему все сигареты, и мне пришлось выкупать их по двойной цене. Сам Муленко не курил. Как это ни было странно — заботился о своем здоровье. До отбоя мы втроем бродили по коридору. Только тем вечером я хоть немного успокоился.
Потом начались тихие дни, когда мне казалось, что все еще может закончиться хорошо. Просыпаясь каждое утро, я отправлялся сыграть партию в шахматы с одним полоумным стариком. В прежней жизни он был мануальным терапевтом, но однажды, возвращаясь домой, встретил пару ублюдков, которые раскроили ему голову молотком. С тех пор он мог только двигать фигурки по доске, но играл не хуже других, и иногда мне случалось ему проигрывать. Затем — обед, прогулка в маленьком дворике, огороженном металлической сеткой, где я пытался разузнать, не появилось ли на продажу что-нибудь новое: книги, журналы, кроссворды — что угодно, только бы скоротать пару часов. До вечера я трепался с Муленко и Колей. Темы были до омерзения скучными: жесткие матрасы, дрянная еда. Иногда мы мечтали о том, как окажемся дома, но чаще эти двое спорили. Начинал всегда Коля:
— Вы только посмотрите на них, — и кивал на пост, где сидели санитары. — Обращаются с нами, как с животными! Я вот о чем думаю, нас же здесь почти сотня. Почему никто не пытается с ними бороться?
— Вот ты и борись, — отвечал ему Муленко.
— А ты? — Коля поворачивался ко мне.
— А мне-то что? Мне до вашей борьбы по-прежнему нет дела.
— Неужели ты никогда не думал об этом? Мне кажется, однажды я просто сорвусь и разнесу здесь все, — Коля аж подпрыгивал, произнося это.
— Но в этом нет смысла, — возразил Муленко.
— А мне не нужны ваши смыслы. Я просто хочу все здесь разнести.
Один раз ко мне приехала Кат. Привела сигареты и книги и рассказала обо всем, что творилось в городе. Больше меня никто не навещал.
Со временем я привык ко всему, что здесь творилось. Крики по ночам перестали меня беспокоить. Опустевшие лица более не тревожили, и уже было плевать, что с ними станет. А та безвольная слабость, с которой люди позволяли себя унижать, лишь злила. В какой-то момент я просто перестал им сочувствовать. Старался отстраниться, закрыться в себе и ни о чем не заботиться. Забыть о своих желаниях и думать только о том, что должен сделать. Я был уверен, что, поступая так, смогу избежать проблем.
