Мать опустила голову, прикусила губу и закрыла дверь. Саша услышал, как в коридоре она всхлипнула, и пошла выть по-бабьи в комнату.
– Еще не легче. Рыдания, детские сопли! – необъяснимая злость переполняла Сашу.
– Где этот Альберт?! Петр не фраер зеленый. Если он что-нибудь замутит, что тогда? Если уже догадался, что я причастен? Маринка сказала, что он в сомнениях. А если это театр? Черт побери, что мне придется ему говорить? Я, вроде бы, защищен, за мной интересы Альберта… но как я буду с ним разговаривать? Смотреть в глаза?.. Сволочь. Какая же я сволочь. Мы же и вправду были друзьями. Как же я вляпался в это дерьмо? – на его круглом сморщенном лбу выступили крупные капли пота. Новая бутылка стала порожней.
– Не звонит Альберт. Что же там происходит?… Да, что я разнылся? – вдруг, одернул он себя. – Каким еще образом мог я выкрутиться? Такой долг Альберту, какой я имел, вернуть, по-другому, было нельзя. Он бы в порошок меня стер, если б я не решился на этот крайний шаг. И мать, и сестренка, и братья, остались бы одни. А сейчас. Сейчас, меня, наверное, не тронут. Разве Петр. Но я постараюсь отмазаться, выкарабкаться. В конце концов, какое он право имеет меня подозревать? Сам виноват. Кинул ведь его не я, а Альберт. Если бизнесмен – должен уметь себя обезопасить. Не умеешь – сядешь в лужу, также как я.
– Сашенька, тебя к телефону Альберт Николаевич! – раздался за дверью слабый голос его матери.
Саша резко вскочил на ноги. Стоящая на столе армия бутылок, зазвенела, будто бы напугавшись. Нетвердыми грохочущими шагами, задевая широкими плечами все на своем пути, он приблизился к телефону.
– Саша, будь спок. С корешком твоим, может быть, еще общий язык найдем. Сегодня, еще раз с ним беседу провел. Похоже, на рожон лезть не хочет. Ума хватило. Возможно, он мне даже еще послужит. Так, что дней через пять, вылезай из своей норы. Тебе нечего опасаться. Я, так понял, острую игру он не любит. Предпочитает жить спокойно и работать головой. Но с нами-то он просчитался. Главным образом, с тобой. Молодец, Санек. Свою роль ты сыграл блестяще. Продолжай в том же духе.
– Он про меня что-нибудь говорил?
– Ну, спрашивал. Сашок, ты че засуетился? Все же шито белыми нитками. Подстава с твоей стороны очевидна. Не доказуема. Да. Но этот парень не идиот. Без тебя, мне бы его никогда не заполучить. У меня поводов для беспокойства больше. Если бы он, имея на руках копии необходимых документов, ввязался в драку со мной, мне пришлось бы идти на крайние меры. Другого бы выхода он мне не оставил. Ведь я пока, даже сейф в его кабинете не вскрыл. Знаешь, он уловил верно: даже имея на руках все козыри, цена победы надо мной – его собственная шкура. А с ней он расстаться не готов. Струсит, ерепениться не будет. Будет шелковым и податливым. Так, что не грусти о нем, Сашок. Трус он, каких много.
– Ладно. Пока. – Он повесил трубку и вздохнул. Известие, казалось бы, утешительное. Но оно не принесло ему существенного облегчения.
– Обошлось? Может быть. Но уж больно быстро и легко пошел Петр на мировую. Альберт припугнул его. Конечно, не без этого. Ввязываться в открытую борьбу с Альбертом, дело тухлое. Сдался? А может, что-то задумал? На что-то надеется? Ладно. Теперь, это больше проблема Альберта, чем моя. А я.. я буду обтекать… Как я умудрился завязнуть в этом болоте! Какая же отвратная штука жизнь! Худо мне. На что рассчитывать дальше? Служить Альберту? Тошно.
Всего два года тому назад, он бы ни за что не поверил, что смог бы так обойтись с Петром. О любом, кто посмел бы поступить подобным образом с другом, он имел бы вполне определенное мнение. Но за 3 месяца, до описываемых событий, он не захотел задуматься об этом. Он закрыл глаза на принципы и сантименты. Тогда, всего важнее ему казалось другое. Но сейчас, когда план уже исполнен, его выворачивает наизнанку. Ему противно все происшедшее и происходящее. Ему противен Альберт, ему противен он сам. Но он все еще не готов признать свое падение, он лихорадочно искал чахлую травинку на гладком валуне, чтоб зацепиться и не позволить увидеть себя разбившимся. Он старался, все еще жалко старался, оправдать себя. Ведь это он, ставил на пьедестал мужское братство, силу характера и воли. Считал их своими неотъемлемыми атрибутами. Тем, что делало из него настоящего пацана, достойного мужчину. Он страшно боялся признать свое моральное фиаско. Его натура бунтовала против него самого. Он отказывался анализировать. Страх не давал ему быть честным. Он толкал его на ложь и увертки. Так он защищался от тяжелого взгляда собственной совести. От не менее тяжелого взгляда Петра. Но существовал и другой страх, всегда живой и не менее грандиозный. Страх перед Альбертом. Он тоже заставлял лгать самому себе с не меньшим воодушевлением.
Чтоб хоть как-то обрести равновесие, он по старой привычке, бросился искать дефекты в окружающем его мире. Большей частью в Петре.
