– Саша, так бы сразу и сказала, что тебе нужна квартира в центре, и что ты хочешь учиться. Я бы подсуетился. Вместе и придумали бы что-нибудь. Я всегда знал, что ты разумная девочка.
– Дядя Коля, меня все устраивает, не говорите глупости.
Но глупости он никогда не говорил, и всегда взвешивал свои решения. Я тоже. Его предложение не понравилось мне еще тогда, когда мне было семнадцать, и ему пришлось с этим считаться. Я действительно не была настолько глупой, чтобы списать все на счет его порядочности. Нет. Никто не знал наверняка, что случилось с Шевцовым, слухи вокруг ходили разные, а он побаивался моего отца, они все побаивались. Но я уважала его за то, что он когда-то не отвернулся и дал мне возможность заработать на хлеб. Поэтому поворачивалась и, вытирая руки от краски о ненужную ветошь или рабочий комбинезон, говорила его молоденькой любовнице:
– Юля, привет. Отлично выглядишь.
– Да, – расплывалась та в улыбке. С обожанием прижималась к мужчине, поправляя на себе короткую юбочку, и брезгливо косилась на мой респиратор в пол-лица. – Спасибо, Саша, ты тоже.
Что ж, такой комплимент я принять могла, как и смех Волкова, обращенный на девчонку, – рокочущий и полный едкой насмешки. Хозяина развлекала его «ручная собачка», а впрочем, едва ли Юленька что-либо в этом смехе замечала. Особенно в момент, когда Николай расстегивал для нее кошелек.
– Саша, это и правда ты все сама нарисовала? А на моей новой машинке сможешь? Даже мой портрет? Ой, я хочу, как у Риты Стиль из «Инстаграм». Чтобы крылья, мосты и я вся в цветах сакуры! Николай, правда, будет красиво?
И Волков снова громко смеялся, а я отворачивалась и возвращалась к работе.
Генрих же Соломонович смеялся тихо, очень интеллигентно и только тогда, когда был чем-то крайне доволен. Мы оба оказались с ним сдержанными, немногословными (если это не касалось вопросов искусства) и одинокими людьми, и как-то так получилось, что быстро привыкли друг к другу, почувствовав какую-то странную связь. Не то родственную, не то дружескую, но определенно заботливого и уважительного толка. Нам было спокойно вместе, ему нравилось со мной работать, он не жалел своего времени, и я, как могла и чем могла, платила ему за внимание. За человеческое тепло, так неожиданно ворвавшееся в продолжительную зиму моей жизни. Оказавшееся не призрачной сказкой и миражом, а теплым, уютным огнем родственной души. Подарком, к которому я, не сразу, но все-таки потянулась, чтобы согреться.
Я еще долго отказывалась оставаться на ночь в его огромной квартире, готовила ужин и убегала безлюдными поздними улицами домой, потому что дня не хватало, и было невозможно оторваться от зрелища, когда Генрих Соломонович сидел за мольбертом и рисовал. Я могла наблюдать за его работой часами, чувствуя себя счастливой участницей настоящего таинства, приобщенным адептом, по чьей-то доброй воле допущенным перенимать опыт и совершенствовать собственный рисунок у талантливого мастера. Художника, чье имя и работы украшали лучшие частные галереи страны. А может, и не только.
Однажды мы оба стояли за мольбертами, я рисовала штормовое море, высокие утесы и чаек, и так увлеклась, что не заметила, как осталась одна. На пороге своей мастерской Генрих Соломонович показался уже глубокой ночью, в глухо застегнутой на все пуговицы пижаме, со встрепанными волосами и, довольно посмеиваясь, сказал, что сегодняшней ночью он меня точно никуда не отпустит. Тем более что за окном метель, транспорт давно не ходит, а спешить мне не к кому. Что рисунок подождет, что чай остывает, и что он догадался, как холодно в моем доме.
– В этой большой квартире слишком много места для меня одного. Оставайся, Саша. Завтра выходной, у меня встреча с бывшими студентами, так что мастерская на весь день в твоем полном распоряжении – я хочу уже к вечеру увидеть результат.
Другие бы назвали его милым человеком, но я чувствовала за его улыбкой что-то еще, что-то очень простое и приземленное, которому, конечно, есть название, если его знать. Немногословные, иногда мы много говорили, а после у меня что-то скреблось в душе и ломалось, от силы незаметных на первый взгляд добрых слов, которые он всегда находил. Если бы слезы могли пролиться из глаз, они бы обязательно пролились от понимания, что в моем мире есть такой человек и мне посчастливилось его встретить.
В такие минуты я разрешала себе думать об Игнате. Еще не мечтать, но чувствовать что-то очень похожее на надежду. Что все получится, и когда-нибудь я смогу оказаться достойной его.
Теперь мы стали старше, и, кажется, я поверила, что мой мир может быть другим.
Я вернулась из гаража Волкова поздно, закончив заказ, и упала без сил. Утром проснулась рано, помня, что сегодня воскресное утро, и я должна для Генриха Соломоновича сходить на рынок. Днем я собралась уехать на неделю к тетке в деревню и не хотела оставить старика голодным.
06:00
