А вот с этим сложнее. Я пытаюсь представить на ее месте Альку и не могу. Черт, насколько бы легче оказалась моя жизнь, если бы мог. Мог! От досады руки сжимаются в кулаки вместе с моим гребаным сердцем.
Я останавливаю ее в миллиметре от своих губ, отбираю сигарету и затягиваюсь. Стаскиваю растерянную девчонку с себя за руку. Встаю, подхватываю со стола банку с пивом и ухожу, чтобы навсегда забыть о ней, бросив сквозь зубы вместо прощания:
– Хочу. Хочу, твою мать! Но не тебя. Прости.
Уже практически рассвет. Ночь для нас затянулась, и я стою в кухне у окна, наблюдая, как на улице постепенно светлеют сумерки, еще не прогоняя, но вспугивая тени. В эту ночь мне уже не уснуть, не дают мысли. Остается вот так стоять и смотреть на город, в котором где-то живет она. Та, кого не может забыть сердце, и по ком тоскует душа.
Александра. Алька. Алый… Я помню ее взгляд, запах кожи и каждый изгиб стройного тела. Я помню звук голоса и звонкий смех, хотя слышал его так давно. Я живу только тем, что когда-нибудь вновь услышу, как она смеется и зовет меня. Почувствую прикосновение рук. Больше ничего в этой жизни не стоит моих усилий.
Я курю в одиночестве, почти не ощущая время, когда заходит Белый и недовольно сопит за спиной. Открывает холодильник, пьет…
– Ну, давай уже, Ренат, – не выдерживаю. – Говори, а то подавишься.
И тут же бутылка минералки со стуком опускается на стол.
– Какого черта, Игнат! Я не понимаю. Ты снова прогнал девчонку, с которой был. Сколько можно себя гасить?
– Я не был с ней.
– Да плевать! Ты знаешь, о чем я. Мы договаривались и все рассчитали. Все идет как по маслу! Клубы, тусовки, девочки. О нас говорят…
– Значит, не все.
Я оборачиваюсь и смотрю на друга – он неожиданно серьезен, даже желваки натянуты, что редко случается с Беленко. А мне казалось, что он еще не скоро выйдет из спальни.
– Игнат, это глупо. Вы же были детьми. Тебя ломает, я чувствую. Ладно школа, но сейчас? Когда-то же надо ее забыть.
Это его не касается. Никого не касается, и я признаюсь:
– Иногда я жалею, что ты обо мне столько знаешь.
Он усмехается – не зло, скорее с досадой.
– Не только о тебе. Она живет с каким-то стариком, я слышал от Маршавиной. И судя по всему, ей до фонаря, есть ты в этом городе или нет. Здесь скоро любая девчонка будет твоей, только позови, так ей-то чего не хватает?
– Лучше заткнись, Белый.
Но Рената не остановить.
– И не подумаю! Я же как лучше хочу, дурак! Ты мой друг, перед нами весь мир, ты же сам говорил, что мы все сможем!
– Сможем. Я и не отказываюсь от своих слов, но мой мир оставь мне! Ты знаешь меня, но не знаешь, что он для меня значит! – говорю с чувством.
У Белого вырывается смешок. Должно быть, я кажусь ему последним идиотом.
– Да что он может значить, Савин?! Ты еще вспомни, как вы за ручки держались в школе и вздрочни со слезой! Не ты у нее первый, не ты последний, парень. А этот мужик богат и стар. И нет у него никого, чтобы судно вынести и капиталы посчитать. Идеальная комбинация. Вся академия гудит, что они любовники, но против бывшего ректора не попрешь. Это все понимают.
– Белый…
– А что? Я правду говорю! Пока эта расчетливая сука кувыркается со старым хером, ты здесь трахнуть никого не можешь, как последний монах…
Ударить получается сильно, и Ренат, заткнувшись на полуслове, врезается в стену. Я жду ответ, мне хочется, чтобы он ответил, тело мгновенно наливается сталью, но Белый молчит, и тогда говорю я.
– Я был ее первым и буду последним. Запомни это, если хочешь остаться мне другом. Я не шучу.
Беленко встает и проводит кулаком по губам. Не порывается драться, хотя силы у нас равны. Жестко утирает рот полотенцем и бросает его, измазанное в крови, в меня.
– Ладно, Игнат, как скажешь. Хочешь страдать, страдай. Хрен с тобой! Но для всех ты фронтмен группы Suspense и долбанный секс-символ. Ты сам придумал этот расклад, так смотри не облажайся.
– Не волнуйся, я помню.
POV Сашка
Заказ на аэрографию от Волкова пришел срочный, и я три дня провожу в его гараже, расписывая дорогой черный «Додж» черепами и языками пламени. С некоторого времени я выросла как художник, появился спрос на мою работу, и Волков скрепя сердце вынужден стать щедрее. Этот жадный лис знает счет каждой копейке и навешивает ценник со скидкой на любого человека, но у него нет художника лучше меня, и оказалось, что он способен договариваться. Теперь за моей спиной стоит мастерство Генриха, рисунок заметно выиграл, а значит, и к ценнику уверенно прибавился ноль. На самом деле не так много, но получается платить за отцовскую квартиру и кое-что оставить себе, а это уже немало. Многого я от жизни никогда и не требовала.
Я никогда не страдала излишней разговорчивостью, но люди по своей сути любопытны, и к Волкову дошли слухи о моем богатом покровителе, вот только обсуждать свою жизнь я ни с кем не собиралась, и слухи все еще оставались слухами, которые он шутки ради то и дело проверял на достоверность, когда оказывался поблизости. К счастью, это случалось нечасто.
