Часы показывают раннее утро, когда я встаю, принимаю душ и, не высушив как следует волосы, выскакиваю на улицу из квартиры художника. Захлопнув за собой парадную дверь, бегу мимо какого-то парня, присевшего на лавочку во дворе… И вдруг, споткнувшись, останавливаюсь. Оборачиваюсь, не сразу решившись изумленно выдохнуть:
– Игнат?
Он сидит, ссутулившись, сунув руки в карманы джинсов, и в упор смотрит на меня – неожиданно чужой в это раннее утро и заметно повзрослевший. Мятая футболка обтягивает широкие плечи, длинная челка упала на глаза, но я все равно вижу его взгляд – злой и какой-то странно-блестящий, словно его изнутри сжигает лихорадка.
Он не говорит мне «Привет». Вместо этого, вдруг усмехается и грубовато бросает:
– Иди, Шевцова, куда шла. Не обращай внимания. Я здесь часто бываю, ты просто время для прогулки выбрала неудачное.
Я угадываю в нем какое-то непонятное напряжение и вместе с тем опустошенность.
– Савин, – догадываюсь, – ты что… пьян?
Мне надо бы уйти, но я так давно не смотрела в эти синие глаза, что вдруг пугаюсь больной темноты в них и подхожу ближе.
– Не знаю, – он смотрит на меня. – Не чувствую. Может, и пьян. Какая, к черту, разница?
– И дома не ночевал, да? – замечаю следы усталости на лице.
– А ты? Можно подумать, что ты дома ночевала. Или теперь твой дом здесь?
Нет, не здесь, но он знает, что я не стану отвечать, и кивает с кривой усмешкой, отчего на щеке появляется ямочка. Он стал красивым парнем – Игнат Савин.
– Правильно, не объясняй, Шевцова. Нам обоим все равно, ведь так? Если сейчас скажу, что всю ночь трахался, ты порадуешься за меня?
Это как ледяная полынья или зона арктического холода, в которую окунаешься с головой, теряя способность двигаться и говорить. Даже понимать.
– Ну, чего молчишь, Чайка?
Слова даются с трудом и получаются резкими.
– Может, и порадуюсь.
– Ищу вот себе хорошую девушку, пробую. Может, распробую, а? Как считаешь? Они все такие сговорчивые и хотят быть рядом, не то что ты.
Это больно. Неожиданно больно, но ведь он прав: нам обоим должно быть все равно. Так почему на деле получается иначе. Не могу представить его с другой.
Горло тугое, словно не мое, и язык немой.
– Дурак.
Он соглашается, скользнув по мне усталым взглядом.
– Точно. Вот и я считаю, что дурак.
– Зачем тогда пришел?
Игнат встает со скамейки и подходит ближе. Не спрашивая разрешения, обнимает меня одной рукой, крепко прижимая к себе. Я чувствую запах алкоголя, пота и сигарет, и какого-то неуловимого безумства из смеси отчаяния и силы. Я чувствую тепло своего Пуха, мужское тепло и закрываю глаза. Он – моя слабость, мой сон, в котором я хочу остаться.
– Пришел сказать, что нет никого лучше тебя, Алый.
Он негрубо сжимает пальцы на моем затылке:
– Ты покрасила волосы. Теперь ты блондинка и точно хочешь моей смерти.
– Это всего лишь эксперимент, к тому же корни уже давно отросли. Что, так плохо?
– Когда-нибудь у тебя будут длинные волосы каштанового цвета. И я сам буду тебя заплетать.
– Шутишь? Я терпеть не могу длинные. И тем более косы.
– Ничего, для меня отрастишь.
– Савин, – я сама не знаю, почему, но вдруг улыбаюсь. – Ты сегодня сошел с ума?
В какой-то миг я действительно в это верю, но он серьезен.
– Не сегодня, – признается, – давно. Я знаю, что еще не время, но скоро заберу тебя домой. Тогда никто не посмеет ничего о тебе сказать, никто.
– Он – мой учитель. И хороший человек, поверь.
– Верю.
Горячее дыхание шевелит висок и как-то легко на душе в это солнечное утро, как будто и страхов нет. А может быть, их действительно нет?
– Мне нужно идти, Игнат. И тебе пора.
– А если…
– Нет. Если у меня получится, я сама к тебе приду, – внезапно для себя обещаю. – А пока – не приходи сюда, пожалуйста, это тяжело для меня.
Он отпускает руки и смотрит в глаза. Мы оба смотрим. Через секунду он уйдет, оставив меня провожать его взглядом – когда-то пухлого улыбчивого мальчишку, превратившегося в высокого красивого парня, имя которого уже у многих на устах – да, я знаю. Как и понимаю, что этому имени не нужна моя история. Но прежде отчаянно выдохнет:
– Только не люби никого, Алька! Не люби!
– Майка?
– Привет, Чайка!
Моя подруга сидит на той же лавочке, где неделю назад сидел Игнат, закинув ногу на ногу, и болтает ступней, – такая же непринужденная и ветреная, как всегда. На ней короткая юбка, летняя джинсовая куртка и босоножки с тонкими каблучками. Концы темных волос на этот раз выкрашены в лиловый цвет, а глаза спрятаны за солнцезащитными очками, но я, конечно же, сразу ее узнаю.
– Майка, неужели ты?!
Я возвращаюсь от тетки с рюкзаком полным нехитрых гостинцев и пакетом картошки в руках и очень удивляюсь тому, что вижу ее возле дома Вишневского, и тому, что она нашла меня.
Она спрыгивает со скамейки и лезет обниматься. Я тоже рада ее видеть, но в руке тяжелая поклажа, и я прошу ее, отставляя сумку в сторону:
– Подожди, Майка, уронишь! Лучше скажи: где ты была? Куда пропала? Я же тебя сто лет не видела! И телефон не отвечал!
