– Что пропало? – спрашиваю немыми губами.
– Орден Святого апостола Андрея Первозванного – косой крест из серебра с золочением на золотой орденской цепи. Он принадлежал моему прадеду по материнской линии, князю Девятову, и был ему жалован царем. А еще монеты. Золотые. Старой царской чеканки. Очень дорогие.
– Вы… еще не заявляли о пропаже в полицию?
– Нет, – взгляд голубых глаз буравит насквозь, – сначала я хотел поговорить с тобой.
Это как пощечина, а может, даже хуже. Он сомневается. По спине ползет холодный, липкий пот и, наверняка, мое обещание тоже звучит глухо, а еще жалко, потому что я полностью осознаю свою вину.
– Я все верну вам, Генрих Соломонович. Все. Еще не знаю, как, но, клянусь, верну!
Как побитая собака пячусь к дверям, наскоро бросаю вещи в сумку и, конечно, едва ли слышу, как он взволновано кричит мне вслед:
– Нет, Саша! Не смей с этим разбираться сама!
В моей квартире все по-старому, пахнет одиночеством и ветошью. Льняные занавески на окнах окончательно выцвели, обои поблекли, и даже картина фантастического Мельбурна уже не смотрится яркой и необычной, как раньше.
Я не включаю в прихожей свет. Роняю сумку у стены, прохожу в отцовскую спальню и опускаюсь на его кровать. Раскинув руки, смотрю в потолок, где с пыльной пластмассовой люстры свисают длинные нити паутины. А кажется, что совсем недавно я убирала их. Но нет. Вот они снова здесь – еще тоньше и цепче, чем прежде.
Я смотрю на паутину долго и бесцельно, слушая мерный шаг механизма настенных часов, в тишине собственного дома ожидая наступления вечера.
Тик-так. Тик-так. Вот интересно, если бы время можно было обратить вспять, настроить на обратный ход, выиграло бы от этого человечество? Определенно, да. Тогда бы некоторым людям вообще не стоило рождаться.
Я собираюсь быстро, надев джинсы и куртку, убрав волосы в хвост, покидаю квартиру. Сунув руки в карманы, иду за толпой в подземку – хотя знаю, что почти наверняка не найду здесь Майку. Не сейчас, когда она только что так жирно разжилась. Но мне нужна информация, и я рассчитываю ее получить.
В городе час пик и мне приходится проехать две ветки, прежде чем я замечаю его – мальчишку лет двенадцати, в широкой, теплой не по погоде толстовке и затертой бейсболке, худого и неряшливого, но вполне себе обычного, суетливо поглядывающего по сторонам. Он запрыгивает в вагон в последний момент, но я успеваю скользнуть за ним. Так же ловко протискиваюсь между пассажирами, и прячу глаза, когда он оглядывается. Вижу, как наконец замирает за парой немолодых людей, судя по улыбкам, всерьез увлеченных разговором друг с другом.
Это его хлеб и его мир, знакомый с детства, и пацан работает практически виртуозно, чуть больше других пошатываясь от хода поезда и поглядывая со скучающим видом в окно. Когда-то я так же выследила Майку. Я догадываюсь, что он достиг цели по тому, как осторожно ходит его локоть, едва заметно изменяя положение руки, и как напрягается линия обветренных губ. Приоткрытый рот смыкается, взгляд цепляется за точку на стекле, и глазами становятся руки.
В момент воровства вор никогда не смотрит по сторонам, только до и сразу же после.
– Куда, пацан? А поговорить? – я не даю ему отступить, тесно зажимаю между собой и парочкой. – Упс! – склоняюсь к уху, крепко обхватив под грудью, подбиваю ногу коленом, смещая опору. От пацана пахнет клеем и какой-то синтетической пищевой дрянью, имитирующей запах мяса. Наверняка, давился сухой вермишелью из пакета, засыпая приправу прямо в рот – догадываюсь, и успокаиваю воришку тычком в бок, когда он пытается освободиться. – Тихо, не рыпайся!
У пацана под кофтой два бумажника и телефон. Быстро сработал. Ему хватило минуты, чтобы обставить этих двоих. Я продолжаю его ощупывать, и он теряется, соображая, как действовать. Совершенно точно ему не закричать, не сорваться с места и не убежать. И добро не сбросить – я не дам.
– Стой спокойно, пацан, пока я добрая и трачу на тебя время, – говорю жестко. – Бумажник жирный, так что тебе повезло, – шепчу на ухо. – В нем наверняка полно налички. У бабы банковские карты, тухлый номер, а вот телефон отличный, так что вопить она будет громко. Может, даже рожу исполосует сгоряча. Мужик мне тоже нравится, сбежать не даст. Бить не станет, а вот в детдом вернуться придется. И ментам своих сдать. Я видела, с кем ты работаешь.
– Евку не трожь! Убью!
– Обоссышься, сопля.
– Ты кто? Чего тебе надо?
Женщина с мужчиной смеются, и я дергаю пацана к выходу.
– Через десять секунд станция. Выйдем, там и поговорим, «чего».
Пацан ловкий и пытается сбежать, едва мы оказываемся на бетонном перроне, но я ловчее. Один толчок в спину, рывок за шиворот, и я подхватываю его у земли, не давая упасть. Отбрасываю ногой на рельсы подземки женский кошелек, а мужской сую в свой карман, вместе с телефоном.
Мы оба улыбаемся для всех. Идиллия прокаженных, мать твою!
– Эй, это мое! – шипит вор, когда мы заходим за колонну, и я встряхиваю его за плечо. – Отдай!
