– Конечно, вернешь. Куда ж ты денешься. И подруга твоя никуда не денется. Вот только научим ее быть сговорчивее и договоримся.
Он разворачивает Майку к себе за волосы, расстегивает ширинку и толкает лицом в пах.
– Работай, сука! – наваливается плечами и затылком на стену, протащив ее по полу. Сдергивает штаны с собственной задницы, расставляя ноги. – Иначе пожалеешь! Клянусь, я тебя сам в расход пущу, если завтра не будет картины. Обеих пущу! И старика достанем. Не думайте, сучки, что у вас получится выкрутиться. Это только начало, до утра мы еще успеем вас распять. Лизать у меня с земли кокс будете, если захочу.
– Сволочь, чертов Чвырь! – вырывается у меня.
– Это жизнь, Чайка, – оскаливается Артур, заслоняя собой брата и надвигаясь ближе. – Пока еще не твоя. Но тебя я тоже поставлю на колени. За мной еще со школы должок тянется, Шевцова, пора бы его вернуть. Будешь умницей, я тебя себе оставлю, обещаю, пока не надоешь.
Он расстегивает ремень брюк, но Тарханов смеется. Передает другу косяк, подходя ко мне.
– Постой, пацан, не шустри. Не лезь перед Ханом. Я сам ее хочу. Ну давай, девочка, – снимает с себя футболку и бросает в сторону, – открой рот и покажи зубки. Такие ли они у тебя острые, какими кажутся. Что у тебя под курткой? Давай вместе посмотрим. Раздевайся! – шипит. – Ну!
Я медленно стягиваю с плеч куртку, оставив ее накинутой на руку, и парень не выдерживает:
– На колени, сука! Я тебя научу, как бояться! Ты у меня раком ползать будешь с разорванной глоткой! Надо будет, и зубы выбью! Нагибай ее, Артур, хватит церемониться!
Они оба протягивают ко мне руки… и чудовище вырывается наружу.
Все происходит быстро. В какую-то секунду времени, которая становится выбором между жизнью и смертью, я оживаю. Когда-то отец заставлял меня проделывать на нем подобное много раз, словно знал, что защита пригодится. И сейчас мои действия доведены практически до автоматизма.
Сначала без сознания падает Чвырев, когда кастет врезается в висок парня и рассекает кожу до кости. Затем разворот, удар ногой в пах, кулаком в подбородок, в печень, и вот уже Хан утыкается лбом в пол, заливаясь кровью. Рывок за волосы вверх и он стоит на коленях ко мне спиной, а я крепко обхватываю его шею, поймав в капкан согнутой в локте руки. Без жалости давлю на кадык, задрав ему голову, толкаю колено в позвоночник, пока из Хана не вырывается полузадушенный хрип.
– Да, урод, это мои зубки. Вот теперь поговорим.
Наши взгляды встречаются, но я знаю, что он будет молчать, даже если пройдет вечность.
Лезвие ножа застыло у самого века, направленное в распахнутый от боли глаз – черное и острое в моей безжалостной руке. Пальцы, словно железные, сомкнуты на рукоятке, жилы натянуты. Я чувствую, как под напряженным запястьем судорожно дергается кадык и сжимается горло Хана. Вижу, как синеет лицо. Сейчас я бы с легкостью полоснула по этому горлу ножом. Это ничего не стоит. Здесь, в боксе – ничего. Тот, кто не ценит чужую жизнь, не в праве бояться за свою.
– Я сделаю это, не сомневайся, – обещаю. – Если твои друзья сделают хоть один шаг, я ударю насмерть. Не рыпайся, Штырь, и стой там, где стоишь. Я не шучу!
У стены застыл старший Чвырев со спущенными штанами, от него отползла Майка, и это наталкивает меня на мысль. Я бью Тарханова коленом в спину.
– Расстегивай ширинку, ублюдок!
Он не спешит исполнять мое желание, а я не тороплю. Медленно провожу лезвием по лбу над бровью и виском, давая глазу затечь кровью. Приставив нож к горлу, задеваю его острием, вспарывая кожу – вороненая сталь очень убедительна.
– Молодец, – хвалю, когда пряжка ремня звякает об пол. – Так будет легче добраться и отрезать твой член, если ты не скажешь, где монеты и орден.
Влад все-таки натягивает штаны. Смотрит на своего брата, и у него от ярости ходят скулы и дрожат руки.
– Я убью тебя!
– Поверь, только после того, как я убью Хана. Но ты можешь попытаться, урод. Пожалуй, – признаюсь, криво оскалившись, – я этого даже хочу.
– Ты чокнутая сука!
– И это говорит мне торговец смертью, который собирался нас распять.
– Сумасшедшая!
– Запомни это, если решишь еще раз вспомнить о Чайке.
Штырь не был бы шестеркой, если бы по жизни оказался умнее. Растерянность прошла, и парень, матерясь сквозь зубы, пытается обойти машину, чтобы меня достать, но я предвижу его бросок и ударяю Хана ножом в плечо. Мгновенно и глубоко. Шутки закончились. Как только мы все оказались здесь, началась жизнь, а точнее – борьба за нее. Перевес сил не в мою пользу, но я справлюсь. Чудовище во мне знает, что справится, и сейчас истекает слюной. Слишком долго его взращивали на голодном пайке.
Из Тарханова вырывается хриплый стон боли на грани шока:
– Штырь, твою мать…
Но я не даю ему потерять сознание. Выгибаю коленом позвоночник. Натягиваю волосы, царапая кастетом кожу, приставив к лицу нож.
– Монеты, где они? Говори, ублюдок, я устала ждать! И учти, лучше бы им оказаться здесь, так просто я тебя не отпущу. Может, сдохнешь! Хоть одной тварью на земле станет меньше!
