Дворецкий, в обязанности которого входил уход за собаками, услышав вопрос Маттьё, страшно оскорбился, казалось, комиссар больно задел его профессиональное достоинство.
– У моих собак? Блохи? – возмутился он. – Может, скажете еще, что у них клещи или глисты? К вашему сведению, комиссар, о собаках здесь постоянно заботятся, за ними ухаживают лучше, чем где-либо, их лежанки регулярно проходят санобработку. Никакая блоха никого тут не могла укусить. Это моя работа, и я справляюсь с ней, как никто другой. И никогда никому ее не доверяю.
Маттьё пришлось долго успокаивать разбушевавшегося дворецкого, прежде чем закончить разговор.
– Хорошо, – согласился он, – мы имеем дело с лувьекским убийцей. Но если так, то почему он не оставил яйцо?
– Может, у него его просто не было, – предположил Верден. – Не будем забывать, что в случае с Робиком ему нужно было торопиться, сильно торопиться. Это было почти случайное убийство, потому что с той минуты, как Робик вышел на свободу, никто не сомневался, что он подастся в бега и вскоре окажется вне досягаемости.
– Допустим, – кивнул Маттьё. – Но почему он не использовал четвертый нож?
– Как это? – спросил Беррон.
– Для убийства Гаэля он использовал нож, украденный у Норбера, – стал перечислять Маттьё. – Потом купил четыре ножа в Ренне. Они были предназначены для Анаэль, мэра, психиатра и доктора. На этом его криминальный маршрут должен был завершиться. Не так ли?
– Может быть, и так, – неуверенно подтвердил Адамберг. – Он вполне мог не найти больше ножей в Ренне, тем более с серебряными заклепками. Если бы он стал ходить по всем хозяйственным магазинам подряд, то навлек бы на себя подозрения. Поэтому он удовольствовался четырьмя ножами, отложив, возможно, продолжение на потом.
– Если он вообще собирался продолжать, – подхватил Маттьё. – В любом случае заградительный кордон вокруг города помешал ему добраться до доктора, и он поручил это дело банде Робика.
– У него оставался один нож «Ферран», – добавил Адамберг. – Нож для убийства, не использованный по назначению. Нож, ждущий своего часа, если можно так выразиться. Для убийцы это был не просто нож. Что он в этом видел? Какой-то смысл? Знак? Но какой? Что его миссия не закончена? Что на его доске почета не хватает одной жертвы? Что очищение еще не полное? Да, он это знал.
– Очищение? Что ты имеешь в виду? – спросил Маттьё.
– Очистку, удаление, избавление от всего, что стало причиной несчастья. Среди своих мучителей он выбрал самые показательные фигуры. Ему не хватало важнейшего элемента, он это сознавал, но не собирался этим заниматься. Это было бы слишком сложно, слишком рискованно, а главное, слишком явно указывало бы на него. Но последний нож, который не должен был остаться, этот драгоценный нож бросал ему вызов, и он вопреки всему сохранил его, чтобы однажды, если появится хоть малейшая лазейка, воспользоваться ею и дойти до конца пути. Поэтому он использовал обычный нож, чтобы убить Робика, представлявшего собой лишь неожиданный бонус, подаренный обстоятельствами, дополнительный трофей в его списке.
– Из этого списка можно вычеркнуть Анаэль, убитую ради того, чтобы пустить нас по ложному следу, – заметил Маттьё.
– Может быть, Маттьё, но не совсем. Убийство Анаэль играет во всем этом свою роль. Но возьмем, к примеру, Норбера: мы знаем, что он несчастный человек, в определенном смысле лишенный своей истинной личности. А значит, он, заложник своего имени и внешности, мог бы заставить заплатить за свои страдания тех, кто их ему причинял, мог бы их убить, чтобы облегчить свое бремя. Жоан, это всего лишь кино. Последняя фраза Гаэля указывает на его вину. Так же как нож и шейный платок на трупе Анаэль. Мы отбросили эти улики, поскольку их было слишком много и они слишком бросались в глаза. Предположим, что мы ошиблись. Мэр, считавший, что поступает правильно, заботясь исключительно о процветании Лувьека, был типичным представителем всего того, что заставляло Норбера страдать: чиновник защищал его, дал ему крышу над головой, а взамен требовал, чтобы тот согласился разыгрывать перед туристами роль настоящего виконта и фотографироваться с ними. Тех, кто нормально с ним обращался, забывал о его происхождении и невероятном сходстве с предком, были единицы. Жоан из их числа. Но не Гаэль, который забавлялся, нажимая на одну из болевых точек Норбера – то и дело называя его виконтом. И не он один награждал его этим титулом, таких было много. Но перебить весь Лувьек ему не удалось бы, правда? Возможно, Анаэль, психиатр и доктор обращались с ним подчеркнуто почтительно, и он этого не вынес. И убил этих людей, чтобы положить конец притворству, в котором они заставляли его жить. Что касается Робика, то у Норбера с ним были личные счеты с самого детства, со времени учебы в коллеже, потом в лицее. В детстве определяется все, и лишь оно может объяснить, откуда взялась ярость, обрушившаяся на Робика.
Жоан ерзал, ему не терпелось прийти на выручку Норберу.
– Жоан, это всего лишь кино, – повторил Адамберг.
– А яйцо тогда при чем?
