Как ни странно, Ася вдруг осознала, что способна на большее, нежели оставаться неким безвольным существом, которое несется по ветру судьбы, подчиняется чьей-то ненависти, предательству, зависти – или покоряется любви, доброжелательству, желанию помочь. Она сама смогла, сумела что-то сделать для себя! Первым шагом на этом трудном пути был побег из Широкополья, а теперь вот появились деньги, благодаря которым Ася ощутила себя еще свободнее и смелее. Без сомнения, была горькая ирония судьбы в том, что, держа в тайнике (в расщепленном горбыле[85] – одном из тех, из которых был грубо сколочен топчан в ее каморке) сверток с бесценными бумагами, которые позволили бы сделаться баснословно богатой, Ася так радовалась жалованью. Однако эти поистине
Ася не сомневалась, что сможет ждать сколько угодно. Ее затаенное терпение окажется крепче подлых надежд Широковых и их приспешников!
…Сначала она старалась держаться подальше от актеров; сторонилась всех – исключая Леху, конечно, – вот только сторониться Поля не удавалось.
Он происходил из семьи обедневших московских дворян. Давно осиротевший, безденежный, безземельный, беззаботный, бездомный, беспечный, он окончательно обнищал и пробовал приютиться при цыганском хоре в Москве. Среди цыган была у него любовница по имени Розка. Но цыгане барина прогнали. То ли за лень, то ли за вечное фиглярство, то ли потому, что Розку приглядел для себя кто-то побогаче да потолковей. Случилось это во время гастролей хора в Нижграде. Так что однажды бывшие друзья уехали, ну и Розка уехала, не оглянувшись.
Поль попытался поселиться у дядьки, отцова брата, но тот его и на порог не пустил: о шашнях с цыганами всем стало известно, дядька считал, что племянник его опозорил, ну а когда Поль с горя пошел на сцену, дядька поклялся попросить в церкви проклясть племянника с амвона, если только на его двор хоть одной ногой ступит. Актером Поль оказался не слишком хорошим, зато собой был хорош необыкновенно! Ну и держался истинно по-барски, не изображал светских повадок – они были для него настолько естественны, что образ какого-нибудь бонвивана вызывал восторг публики, всегда безошибочно чуявшей фальшь в игре. Бесспорно, со своей внешностью, со своими повадками, со своим глубоким голосом Поль сразу оказался в амплуа первого любовника. Но, даже изображая пылкую страсть, он словно издевался что над собой, что над предметом страсти и как бы подмигивал зрителям: да неужели вы в самом деле верите, будто истинный мужчина способен потерять голову от этой глупой женщины?! Мужчины отбивали ладони в аплодисментах, дамы, хоть и обижались слегка, все же не могли устоять перед насмешливым красавцем. Даже Ася при всей ее неопытности понимала, что Поль мог бы жить безбедно, кочуя от одной щедрой любовницы к другой, но вот беда: он был, по его собственному выражению, брезглив да переборчив, а потому жил, как все здесь жили, – латая поношенный фрак, подклеивая разваливающиеся на ходу бальные туфли, самолично стирая и крахмаля манишку, дважды в неделю бегая в городскую баню (благо та находилась почти напротив здания театра), самолично бреясь и укладывая свои темные волосы с тем шиком, который вовек было бы не постигнуть Юрию Хохлову (царство ему небесное, бедняге!), вывернись он хоть наизнанку…
Хромоног настороженно косился на Поля, когда тот подсаживался к Асе в перерывах между репетициями, однако и он не смог устоять против веселого балагурства, и тогда оба наперебой вспоминали свое первое знакомство с миром театра, любимые роли, приключения в тех или иных антрепризах… Хоть Леха знай цитировал свою любимую «Бурю», хоть Поль предпочитал «Гамлета», оба не гнушались вовсю сыпать забавными репликами из водевилей, и Ася порой не могла удержаться от смеха. Да она не очень-то старалась удерживаться, если на то пошло!
Ей так нужно было любое средство, которое позволяло не просто вынырнуть из топи воспоминаний, но и выплыть к солнышку – пусть даже столь же бледному, как то, которое проникало сквозь пыльные окна «киятра»!
– Вам надо попробовать себя в какой-нибудь роли, милая Аннеточка, – однажды сказал Поль, когда они вдвоем сидели на диване («в ложе») и смотрели, как Леха репетирует новый водевиль с госпожой Маркизовой, изображая страстную любовь к ее героине по имени Шарлотта. Водевиль назывался «Бессердечная кокетка». – Знаете ли вы, что сцена – пьедестал для женщин? Вот посмотрите на Пашеньку Мокрову, пардон, Маркизову. Вы, наверное, уже поняли, что, несмотря на все ее капризы, это добрейшая клуша, однако с каким наслаждением она сейчас вытирает ноги о беднягу Огюста, которого изображает наш друг Хромоног! Перед нами совершенно другая дама. Я буквально вижу перед собой госпожу Боярскую, величайшую ехидну на свете, которая всегда готова свару взбутусить![86]
