В жизни фамилия Боярской, дублерши Маркизовой, была Болванова. Характером она славилась исключительно гнусным.
– Да, сцена – воистину пьедестал для женщин, особенно для красивых женщин! – продолжал Поль. – Велика притягательная сила прекрасного пола, а если женщину что ни вечер видишь в другом образе, она становится во много раз привлекательней! Ибо притворство манит, а уж ловкое притворство…
Он покачал головой.
– Я не умею притворяться, – спокойно ответила Ася.
– В самом деле? – лукаво улыбнулся Поль. – А мне кажется, что вы – сплошное притворство. Вы, без сомнения, храните какую-то тайну. И мне очень хочется в нее проникнуть. А я человек настойчивый!
Хоть Ася минуту назад отважно заявила, будто притворяться не умеет, ей все же, пусть и с великим трудом, удалось притвориться, будто слова Поля ее ничуть не задели. А на самом деле ее охватил страх! Именно этого Ася постоянно опасалась: вдруг кто-то в театре не поверит тому, что наплел о ней Леха, и попытается выведать ее прошлое?! Поль, конечно, Асе искренне нравился – ну необыкновенно был он мил и обаятелен! – однако казался ей самым опасным. Настойчивый, любопытный, сообразительный, умный – и готовый на любое средство, чтобы развеять ту скуку, в которую был почти постоянно погружен. В том числе и нарушить душевный покой «милой Аннеточки». А хуже всего, что Поль был болтлив… Нет, надо как можно скорей отбить у него охоту к открытию всех чужих тайн! Но при этом боже упаси заронить хоть зернышко подозрения в том, как Асе страшно. Боже упаси начать спорить! Тогда от Поля не отвяжешься.
Поэтому Ася собралась с силами и лукаво улыбнулась:
– Так и быть, откроюсь вам. Как вы думаете, отчего я с таким любопытством слушаю ваши… рассказы о здешних актерах? – Перед словом «рассказы» пришлось сделать крохотную паузу, потому что с языка едва не слетело обидное слово «сплетни», а ведь именно сплетнями следовало называть то, что ей довольно часто сообщал Поль о том или ином актере. – Дело в том, что я потом все их записываю.
– Что?! – Лицо Поля вытянулось. – Зачем?! Вы желаете поссорить меня с этими людьми? Донести им о том, какого я о них мнения?
– Вы с ума сошли! – вспыхнула Ася. – За кого вы меня принимаете?!
Она сделала попытку встать и уйти, однако из продавленного тюфяка, брошенного на диван, выбраться было не так-то легко, и Поль успел поймать ее за руку.
– Простите, простите, Аннеточка, – забормотал покаянно. – Меньше всего желал бы вас обидеть, нижайше прошу прощения! Я, конечно же, так не думаю. Не верите? Ну хотите, на колени встану?
– Хочу, – буркнула Ася, и Поль неуклюже завозился, пытаясь встать на колени в «ложе». Ася едва сдержала смех, да и Поль тоже зажал рот, трясясь в припадках хохота, но стараясь, чтобы его не услышали на сцене. Наконец оба успокоились, и Поль задумчиво протянул:
– А знаете, на самом-то деле мне совершенно безразлично, узнают ли они о том, как я их аттестую, или нет. Единственный, кто меня беспокоит, – это господин Кукушечкин. Узнай он, как я отношусь к его, скажем так, выдающейся бережливости, он меня сразу выгнал бы и гроша ломаного не дал!
И Поль с Асей вновь затряслись от смеха, потому что история о бережливости Кукушечкина была и впрямь уморительная. В постановках он был до крайности прижимист. Стоило огромных трудов выпросить у него денег на дополнительный реквизит. И вот как-то раз – это было еще до того, как Водевильный театр стал именно собственно водевильным, – ставили Шиллерову «Марию Стюарт». Бурбон, режиссер, обратился к Кукушечкину:
– Дайте рубль.
– Зачем?
– Секиру надобно изготовить, чтобы в последнем действии отрубить голову королеве.
– Не надо! – заявил Кукушечкин. – Не будем голову рубить.
– Да что вы?! – возмутился Баранов. – Господь с вами, по истории Марии Стюарт отрубили голову!
– Ну и что? – пожал плечами Кукушечкин. – Так ведь это настоящей Марии Стюарт голову отрубили, а актрису можно и из пистолета застрелить. Невелика важность!
Так и было сделано: Марию Стюарт «застрелили».
Тем временем приближалась премьера «Лизиных чулочков». На минувших репетициях госпожа Маркизова появлялась в обычных платьях, приличествующих жене скромного сапожника, как вдруг разобрало ее желание одеться как можно нарядней: в парчу, шелк, бархат, атлас… И это на генеральной репетиции! За день до премьеры!
– Ты, матушка, спятила! – заявил Бурбон. – Где ты в нашей костюмерной парчу да бархат возьмешь?!
Труппа дружно расхохоталась.
«Костюмерной» называли огромный побитый и ободранный сундук, где хранились весьма скудные, как уже говорилось, запасы одежды, которую можно было использовать в пьесах. Женских нарядов там вообще было раз-два и обчелся.
Бурбон-Баранов подошел к сундуку, распахнул крышку и, придерживая ее одной рукой, вопросил:
– Ты в этом желаешь появиться, Маркизочка? – Он вытащил и швырнул на пол какое-то совсем уж убогое платьишко. – Или в этом? – На пол было выброшено еще менее презентабельное одеяние. – Или господина Федорченко попросишь справить тебе роскошный гардероб?
Актрисы переглянулись и ехидно разулыбались.
