Его рука опускается мне на спину, и от этого меня пробирает дрожь – как же обидно, что мое тело так остро реагирует на его прикосновения. Он ведет нас по коридору и открывает дверь в свою комнату, пропуская меня вперед, а сам идет следом. Я смотрю на его огромную кровать с шелковыми простынями и пушистым бордовым пледом: ломота от ночевки на холодном каменном полу оживает, вызывая в костях ноющие приступы.
– В ванной есть свежие полотенца, и мне доставили платье.
– Откуда ты знаешь мой размер? – я поджимаю губы, глядя на него боковым зрением.
– У меня очень хорошая память, – он ухмыляется.
Щеки пылают, отвращение разливается по всему телу. Он лишил меня девственности. Я позволила ему удушить меня до полусмерти и доверила ему свою жизнь.
Какая ты жалкая, Венди.
– Что ты от меня хочешь? – спрашиваю я. – Что я сделала, чтобы заслужить все это? Я не…
Слова застревают в горле, и я поднимаю руку, чтобы прикрыть рот.
Сощурившись, он приближается. Инстинктивно я начинаю пятиться назад – пятки ударяются о край кровати, я спотыкаюсь и падаю на матрас. Я приподнимаюсь, опираясь на локти, и встречаюсь с его взглядом.
Крюк нависает надо мной, но не чувственно, как это делает любовник, а пугающе. Его энергия окутывает его, как грозовое облако, поднимая дыбом мои волосы.
Он так близко, что его дыхание смешивается с моим собственным.
– Чего я хочу, – шепчет он мне в губы, – это чтобы ты перестала держать меня за идиота, – он прижимается ко мне, в глазах плещутся эмоции. – Чего я хочу, так это вернуть души мертвых и позволить им полакомиться криками твоего отца.
Его нос скользит по моей шее. Я звучно вздыхаю. Сердце бьется так быстро, что голова идет кругом.
– Ты можешь мне что-нибудь из этого дать, Венди, детка?
Грудь сковывает напряжение. Как я могла забыть? Речь идет не обо мне. Все это из-за моего отца.
– Ты знал, кто он? – лепечу я. – Все это время…
Его губы подергиваются, и он отступает. Огонь в его глазах исчез так же быстро, как и появился.
– Ты знал, кто я? – вопрос обжигает мое горло, слезы застилают глаза.
– Конечно, – он собирает невидимые ворсинки со своего рукава. – С той самой секунды, как ты вошла в бар.
Разбитое сердце трещит от внезапного давления в груди.
Конечно, он знал.
Я киваю, в венах поселяется мрачная покорность. Она густая и влажная, как непролазная грязь, и чем больше я буду сопротивляться, тем глубже я опущусь.
– Думаю, мне пора принять душ.
С поднятыми бровями Крюк указывает на ванную.
Я встаю, прохожу в умывальную комнату и закрываю за собой дверь. Пальцы сжимают металлическую ручку, а голова упирается в прохладное дерево двери. Я задерживаю дыхание, пока мои легкие не начинают требовать воздуха, но даже тогда я не отпускаю его на волю, боясь, что если я это сделаю, то закричу. Я в замешательстве, мои эмоции тянут меня в тысячу разных направлений. Я не знаю, правильно ли я поступаю, не пытаясь сбежать. Или я делаю глупость, размышляя над планом и не предпринимая никаких действий? Я понятия не имею, что будет дальше: меня бросят в темную и холодную каменную комнату, или он убьет меня.
Что, конечно, послужит сигналом для моего отца.
А еще меня гложет чувство вины, и оно, вдобавок ко всему прочему, самое сильное из всех переживаемых чувств. Оно пронзает желудок и тянется вверх по груди, пробивая себе путь через внутренности, пока не присасывается к горлу.
Я чувствую вину, потому что мне нравится здесь находиться… Я рада, что могу принять душ. Вдохнуть свежий воздух. Пообщаться с людьми, пусть даже с человеком, ответственным за все. И что я за человек такой, если я чувствую благодарность за хорошее, когда источник этого хорошего – человек, угрожающий всем, кого я люблю?
Все будет замечательно.
Я вспоминаю, как оставила Джона в Рокфордской школе, и слова Крюка – хотя тогда он был для меня просто Джеймсом – звучат как по нотам:
«Просто помни: из любой трудной ситуации существует выход. Все это – временное явление. Не обстоятельства определяют твою ценность, а то, как ты восстанешь из пепла после разрушительного пожара».
– Она останется на ночь, сэр? Я могу приготовить комнату для гостей.
Я смотрю на Сми, который стоит на кухне и пьет из кружки чай.
– Почему ты решил, что она останется где-нибудь еще, кроме моей постели? – покачав головой, я тоже делаю глоток, обжигая язык.
Его глаза слегка расширяются. Во мне проскальзывает любопытство по поводу его внезапного интереса.
– Просто так. Просто решил предложить, – он подходит к раковине, ставит туда чашку, после чего поворачивается и прислоняется к столешнице. – Меня не будет вечером, и я не хотел взваливать эти хлопоты на тебя. Я ведь знаю, как ты любишь собственное пространство.
Задрав голову, я его изучаю. Сми выглядит напряженным, как будто ему не по себе от ее присутствия.
– Большие планы? – спрашиваю я.
Я никогда не интересовался личной жизнью Сми, и, честно говоря, мне все равно. Но разговор с ним помогает отвлечься от девушки, закрытой в моей комнате, и дать передышку от гнева, который накатывает всякий раз, когда я вижу ее лицо или думаю о ее имени.
