От охватившего душу глубокого волнения он даже отложил в сторону двухтомник, встал и начал ходить по гостиной, где с младшим братом с малолетства ночевал из-за тесноты квартиры на раскладном диване. В его сознании крепло понимание, что настоящими стихами можно считать только те, которые исполнены животворной, вдохновенной силы, о чём бы они ни поведали — о горе или счастье! Но вот он дошёл до стихов, написанных во время теплоходного путешествия молодого поэта по Лене с остановкой в прибрежных районных центрах для поэтических выступлений в местных клубах и домах культуры, и сначала пришёл в недоумение, потом в раздражение, вскоре сменившееся осуждением!.. Это произошло потому, что стихи о северном крае и о людях, испокон веку живущих в нём, явно не получились, поскольку слишком уж были продиктованы обыкновенной созерцательностью. “Нет, что ни говори, как ни оправдывай одарённого поэта, но иначе, как умело зарифмованными публицистическими репортажами, эти его сочинения назвать нельзя!” — с горечью подумал Анатолий Петрович.
Особенно раздражало юношескую душу, даже в некоторой степени оскорбляло то, что о его родной, любимой каждой клеточкой земле, которая, как кобылица жеребенка, вскормила его и подарила духовные крылья для высокого полёта, наконец, благодаря которой, как в своё время Уралом, уже сегодня прирастает мощь и величие всей огромной советской страны, вроде бы талантливый поэт не нашёл духовных сил, чтобы подняться до наивысших высот поэтического вдохновения, как это произошло с ним при написании тех же замечательных стихов “Свадьбы”. И всё же Анатолий Петрович дочитал двухтомник до конца, и, хотя совсем не редко в нём встречались весьма превосходные строки, изменить вдруг своё сформировавшееся прохладное мнение о гремевшем на всё отечество поэте уже не смог. И в последующее время, если его кто-нибудь настойчиво просил высказаться о Евгении Евтушенко, он просто откровенно говорил: “Извините, но я — не критик, не литературовед, а всего лишь читатель, от имени которого могу сказать лишь одно: что интересующий вас поэт, к сожалению, не мой...”
В этот прилёт в Братск, который со временем стал в Восточной Сибири центром не только энергетической, но и деревообрабатывающей, целлюлозно-бумажной и алюминиевой промышленности, тоже захотелось хотя бы проехать по плотине. Но из-за того, что, можно сказать, целые сутки были брошены псу под хвост и, что уж там говорить, по своей вине, выразившейся в наплевательском отношении к своевременному приобретению авиабилетов, Анатолий Петрович, не желая больше терять ни минуты, из аэропорта на такси сразу поехал в институт. И удачно, поскольку успел в самом конце рабочего дня застать на месте заведующую учебной частью заочных факультетов Нину Сергеевну Воробьёву, женщину хотя давно пенсионного возраста, но каким-то чудом сумевшую сохранить прямую, словно девичью, стать, зоркий взгляд, а главное, являясь уроженкой Ленинграда, она была словно насквозь пропитана высоким тактом общения и обращалась к студентам и к преподавателям исключительно по имени и отчеству Она обладала удивительно культурной речью, говорила негромко, но так, словно после каждого слова ставила жирную точку. Удивительно, седина волос, которую она не скрывала, не старила её, а лишь делала элегантно строгой.
Когда Анатолий Петрович, тяжело дыша от быстрого подъёма по крутой лестнице с мраморными ступенями, вошёл к ней в кабинет, она, тепло ответив на его вежливое приветствие, промолвила:
— А я вас ещё вчера поджидала... Почему опоздали? Что-то серьёзное случилось на работе или в семье?
— Спасибо за беспокойство, но, к счастью, у меня всё хорошо, просто не позаботился заблаговременно приобрести билет!..
— Это бывает, причём со многими! А что всё-таки смогли прилететь, хотя и с опозданием, — это, голубчик мой, славненько, ведь за несдачу сессии из института исключат в два счёта! Список всех экзаменов и зачётов я, как обещала в телефонном разговоре, в полном объёме для вас составила. С какого предмета хотели бы начать в этот раз?..
— С самого сложного — сопромата!
Представляете, а я так и знала! И с преподавателем Ольгой Ивановной Стрельниковой, вы её должны помнить по сдаче технической механики, она такая дородная, статная, всегда строго одетая в чёрный костюм, я уже договорилась, чтобы она у вас экзамен приняла!
— Помню, конечно! А в какой аудитории и когда я смогу её найти?
— Завтра утром в пятьсот пятой!
— Это на пятом этаже? — уточнил Анатолий Петрович.
— На пятом, голубчик, на пятом! Но предупреждаю, лифт на ремонте!
— Вот и хорошо!
— Да?! А мне в такую тягость!.. Ну, ни пуха вам ни пера!
— Подождите! Я тоже приехал к вам не с пустыми руками, — откровенно сказал благодарный студент-заочник и поспешил поставить на стол целлофановый пакет, почти доверху заполненный. — Это мои гостинцы, между прочим, ваши любимые!
Ольга Ивановна несколько смутилась, поблекшие щёки зажглись стыдливым румянцем, чтобы быстрей побороть смущение, она всё же негромким голосом заинтересованно спросила:
