На кухне Кирилла ждал нож, вогнанный почти до середины широкого лезвия в деревянную столешницу обеденного стола. Тот самый, которым воин резал хлеб в первый день их «знакомства». С которым он не расставался: убирал в ножны, крепящиеся на запястье левой руки… Что это могло значить? Он так прощался или?.. Никому доподлинно неизвестно, где находится тот мир, в котором живёт Гвеош. Но только вот если иметь под рукой предмет – неважно что, пусть нож или, скажем, камень с городской площади – то переместиться в этот мир становится вполне возможным. Нет, студент, конечно, в этом уверен не был. Даже больше, он вообще о такой возможности не догадывался. Но только вот самая бредовая идея не покидала его голову, даже когда он опустился на стул и провёл пальцем по острию лезвия…
Капелька крови стекла на тускло-коричневую столешницу, кое-где изрезанную и основательно поцарапанную по краю. Изгрызенный карандаш до сих пор был в его руке – единственная связь с реальностью.
Чего он, студент-химик, добился? Разве что поступил в хороший университет да загубил в себе художника. Стал таким же как и остальные. Ну, разве что поля в тетради изрисовывал. А чего хочет достичь в этой жизни? Явно не этого. К чему стремится? А раз так… Нет, Кирилл не ринулся в свою комнату – догрызать карандаш и рисовать себя рядом с воином. Он просто встал из-за стола и не без усилия вытащил нож, после которого осталась глубокая зарубка.
Тихо, стараясь не шаркать разношенными тапочками, он подошёл к окну с узким подоконником, на котором каким-то чудом смогли угнездиться два горшка с хилыми кактусами.
На улице уже было светло; по улице, на которую выходили окна кухни уже шли первые прохожие; машин на дороге прибавилось – грозила организоваться пробка у вечно заедающего светофора на перекрёстке. Всё было как всегда. Кирилл в этот день опять прогулял лекции, бездумно слоняясь по квартире, иногда улыбаясь как идиот, а иногда чуть не плача. Он думал о многом: о своей жизни, о том, чего уже не вернёшь… Да обо всём понемногу. Только одно он понял точно: если есть шанс – его надо использовать, даже если придётся для этого порушить слишком многое. Хотя… Если чувствуешь, что место твоё вовсе не здесь, то разве что-то сможет удержать? Или кто-то? Родители... он с ними почти не общался с тех пор, как съехал от них. Они не интересовались жизнью своего старшего сына – он не интересовался их жизнью. Звонки по праздникам и посиделки в отчем доме в дни рождения не в счёт. Друзья… Да что там друзья – скорее приятели-собутыльники, с которыми можно потрепаться обо всякой чепухе и поржать, выпив пива. Про девушку лучше не упоминать вообще. Слишком хорошо он её знал и видел, что именно она к нему испытывает. Возможно, ещё год назад между ними были хоть какие-то чувства, но теперь привычка скорее… Существует много людей, которым он по той или иной причине нужен, но таких, чтобы ради них…
Да хотя бы и жить ради них – о да! Таких нет.
В квартире не осталось ни одного листка белой бумаги, зато вот ручек хоть отбавляй в горшке на письменном столе. Хотя нет, бумага осталась, штук десять, но они были на кухне, а идти за ними юноше не хотелось. Сгодились и «оборотки» – не столь уж давние сканы из задачника по химии. Надо бы выполнить, но руки всё никак не доходили. И не дойдут уже теперь. Записка вышла на редкость глупой, смахивала на предсмертную, хотя в каком-то роде такой и являлась. Всего-то делов… Пара строк: мол, простите меня, мне всё надело, ухожу в другой мир. Только лучше ничего написать Кирилл так и не смог. Только посмеялся про себя над формулировкой, но переписывать не стал. Нож воина как бы невзначай пропорол карман его джинсов и теперь кончик лезвия торчал наружу – парень чуть порезался, зацепившись. Такими темпами он скорее действительно покончит с собой, чем осуществит задуманное…
В почти всегда пустых, но широких дворцовых коридорах, по стенам которых развешены гобелены, а на поворотах стоят фарфоровые вазы или изысканные скульптуры, прославляя искусность своих именитых создателей. В коридорах, освещаемых высокими стрельчатыми окнами, а по ночам факелами, вставленными в специальные крепления на стенах. Меж гобеленами, чтобы не дай бог их не подпалить… В коридорах, в которых едва возможно встретить Монарха, предпочитающего проводить почти всё время на открытых террасах… Сейчас в дворцовых коридорах можно было чуть ли не оглохнуть от лязга клинков и криков. Старинные гобелены пропитаны кровью и местами изрезаны, скульптуры и вазы уродливыми и бесформенными осколками валяются на каменном полу, выложенном наборной мозаикой. Даже на высокий кессонный потолок и то попали капли крови… Тела почти на каждом шагу. Мёртвые, умирающие… Всё превратилось в этакую кашу, в которой уже не понять, кто свой, а кто чужой… Воздух тяжёлый, как свинец, от крови, что льётся не переставая; от смерти, которая задала здесь знатный пир; от боли, которая развернула свои уродливые кожистые крылья, покрытые бритвенно-острой чешуей и секла ими без разбора всех подряд…
