– Скажите, какие у вас политические взгляды? Чего вы, собственно, хотите? Какой строй? Многопартийность? Западный, восточный вариант? Какого переворота вы добиваетесь?
– Я не собираюсь обсуждать свои политические взгляды, мы ведь не в дискуссионном клубе. Могу сказать только одно: я не знаю ни одного правозащитника, который хотел бы насильственных переворотов. Хватит с нашего народа.
– Это вы – пока. А дай вам власть – мы будем висеть на реях.
– Ну что за убогое большевистское понимание! Если кто-то говорит о мирных средствах, то только для вида и до тех пор только, пока не имеет сил взять за глотку! Потом, я вообще считаю чисто политическую деятельность бесплодной, ничего не дающей ни личности, ни нации.
– Знакомы вам такие: Утевский, Шибаев, Гастев, Шелковский? Что можете о них сказать?
– Я не собираюсь обсуждать с вами своих знакомых.
– Значит, все хорошие люди?
– Люди как люди. С достоинствами и недостатками. Мне симпатичные.
– Да, тянет вас на всякие знакомства, на антисоветчину всякую. Мы ведь знаем, что у вас и книги разные проходят, в том числе и признанные в судах антисоветскими...
– Это какие же?
– Ну, например, изъятая у вашего знакомого книга Кайзера.
– Человек описал свои впечатления о России, как он ее увидел и как понял. Это его взгляд. Не запретите же ему...
– На Западе — пусть, а распространение здесь – прямая антисоветчина.
– Кстати, растолкуйте, что значит «антисоветчина», «антисоветский»? Что это такое? А то я понимаю так: «антисоветское» — это то, что вам не нравится в данный момент, не соответствует кривизне «генеральной линии» в сию минуту. Назвать Сталина в 1953 году не то что преступником, а усомниться в его гениальности — «антисоветчина», в 1956-м доказывать обратное – тоже «антисоветчина», «антипартийная деятельность». Или, наоборот, в 1962-м «Один день» — «правдивая», «партийная» книга, сейчас – «антисоветчина». И так далее.
– И еще вопрос, Виталии Васильевич, Последний. Вы не собираетесь уехать за границу?
– Я не собираюсь эмигрировать. Скорее поеду в другую сторону.
– Судьба ваших детей, надеюсь, вам небезразлична?
– Вы же знаете, что небезразлична.
– Может, надеетесь на Фонд? Подкармливать ваших детей не дадим! Наложим лапу на все отправления.
– Вот опять: «будем высылать», «наложим лапу» – все незаконные средства. И, кажется, вы лапу уже наложили.
– Не думайте, что вы какая-нибудь крупная фигура. Да нам и наплевать, что будут вопить Рейганы, Тэтчер. Мы не собираемся устраивать политический процесс...
– Вот как...
– Да, не сколотите вы политического капитала.
– А зачем он мне?
– Ну, мало ли. Есть психология людей, которым хочется быть лучше других. Не хотят они быть, как все простые советские 270 миллионов. Поймите, Виталий Васильевич, мы вас не предупреждаем. Предупреждали вас 5 лет назад. Вот и официальное предупреждение, и ваша подпись.
– Я расписался, что ознакомлен. Но ни тогда, ни сейчас согласия с такой практикой «предупреждений» не выражал и не выражаю. Она незаконна. Это шантаж со стороны государственной организации по отношению к гражданину.
– Нет, вы послушайте. Указ Президиума Верховного Совета от 25 декабря 1972 года.
– Это антиконституционный указ. Он противоречит и международным правовым обязательствам, взятым на себя СССР.
– С такими идеями вам не место в Московской области.
– Разве идеи – преступление?
– Идеи вы претворяете в практике.
– Вот вы грозите высылкой, бессудной, по-видимому. Опять во имя закона вы его нарушаете.
– Мы не грозим, а предупреждаем. Ваша деятельность на грани фола.
– Ладно, возьмем не мой случай. Высылка Сахарова. Любой человек может быть обвинен и наказан только по суду. Вы же без всякого суда сажаете человека в самолет, ссылаете и объявляете о лишении всех наград и званий...
– К Сахарову еще проявлен гуманизм, учитывая его прошлые заслуги.
– Какой же гуманизм в произволе?
– Устраивать пресс-конференции мы не позволим. Кстати, вы виделись с Сахаровым в Горьком?
– Я пытался попасть к нему в день его 60-летия, был задержан и выслан.
– А вы сели в поезд и вернулись...
– Почему я должен поступать так, как вы хотите? Я — свободный человек. И в чем мое преступление? Пришел в день рождения на чашку чая. Вы сами искусственно создаете «преступления», делаете «врагов».
– Знаем, знаем, что вы нас ненавидите.
– Любви к вам, конечно, я не испытываю, но и ненависти тоже.
– А мы к вам в свое время проявили гуманизм, из 4 лет по 70-й вам оставили полтора года по 190-й, учитывая вашу молодость, раскаянье.
– Простите. Молод-то я был, но ни в чем не раскаивался. Виновным я себя не признал и настаивал в кассации на освобождении, т.к. все пункты обвинения отпали после того, как главный свидетель – на его показаниях и держалось все обвинение – отказался от своих показаний, полученных под давлением следствия. Все шаткое здание обвинения рухнуло, и Верховный суд оставил полтора года только для сохранения престижа областного суда.
– Ах, во-о-т как вы понимаете.
