Следующий удар нанес недавний заведующий кафедрой Института народного хозяйства, а теперь председатель Верховного Совета Руслан Хасбулатов. За то, чтобы этот человек получил столь высокий пост, Ельцину пришлось побороться. В отличие от легендарного чеченского абрека Зелимхана, член того же харачоевского тейпа уже успел продемонстрировать депутатам свой грубый и кичливый нрав. Как и Анатолий Собчак, он привык к дистанции между преподавателем и студентом и перенес эту манеру на работу с народными депутатами.
Настоять на своем и утвердить его в должности спикера Верховного Совета Борису Николаевичу удалось лишь при пятом (!) голосовании, а получить от своего протеже «под дых» пришлось уже через три месяца.
Не прошло и недели после освобождения цен, как Хасбулатов заявил, что Верховному Совету следует «предложить президенту сменить практически недееспособное правительство России», и добавил, что если этого не произойдет, то у Верховного Совета есть право сделать это самому (что было не так — под конец 1991 года в Конституции РСФСР уже не было нормы отзыва правительства Верховным Советом).
Ельцин вспоминает: «…его главная идея: угрожая противостоянием, заставить отступать, уступать, отрезать самому себе хвост по кусочкам. И привести к взрыву. Ведь не мог же он всерьез полагать, что я испугаюсь достаточно пассивного, аморфного состава парламента, который в тот момент четко контролировался практически одним движением бровей Хасбулатова. Не мог думать, что я испугаюсь и круто изменю политический, стратегический курс. Короче говоря, это был не поиск компромисса, в который я тогда верил, а игра в компромисс, его имитация».
По сути дела, и Руцкой и Хасбулатов объявили правительству войну. Двигала ли ими убежденность в неправоте избранного курса? Конечно, и это тоже. Спустя много лет Хасбулатов написал: «А. Руцкой признавался журналистам в том, что пошел в замы к Ельцину, чтобы противостоять развалу Союза, что он изначально был противником либеральной перестройки. Он и спустя много лет скажет, что выборность коммунистических боссов и частный сектор в обслуживании были достаточными мерами для того, чтобы сохранить СССР».
Хасбулатову необходимость более серьезных преобразований была понятна, но здесь сыграл роль личный фактор. Из представителя репрессированного народа-изгоя он выбился в председатели высшего законодательного органа страны (после чего услужливые академики тут же избрали его членом-корреспондентом Академии наук). Головокружительная карьера привела его к «звездной болезни».
Что заставило Руцкого и Хасбулатова торопиться? Ведь говорить о недееспособности тех, кто только-только приступил к делу, — нелепо. Никто не обещал, что через неделю после отпуска цен все магазины наполнятся товарами, Ельцин озвучил на съезде самый оптимистичный вариант, но и он исчислялся девятью-десятью месяцами. Поэтому, когда доктор экономических наук через шесть дней (!) после указа начинает вопить: «Почему пусты прилавки?!», понятно, что причина не в глупости, тут иное…
Вознесенному к вершинам власти недалекому генералу, как и советскому «экономисту», хватило сообразительности, чтобы понять: ощутимых улучшений ждать придется долго — значит, люди взвоют, окрысятся и будут искать виноватых, а еще тех, кому вручить свое спасение. Поэтому надо успеть возглавить недовольство, застолбить поляну — пока в предвкушении президентского кресла не подоспели другие. Оба претендента рвались к власти.
Между правительством и Верховным Советом началась публичная ругань, а вскоре ряды оппозиции пополнились толпами народа. В начале февраля коммунисты из компании Виктора Тюлькина провели в центре Москвы, на Манежной площади, стотысячный митинг протеста. Люди, которые пришли туда, не рвались к власти, они действительно считали себя обманутыми и ограбленными, они были растеряны и озлоблены, в основном это был люмпен-пролетариат среднего и старшего возраста, и он станет основной массой тех протестов. Сталинские и хрущевские времена были временем их юности, на то самоощущение наложилась крепко вколоченная в их головы советская пропаганда, и на площадь они вышли с портретами Сталина, Ленина и лозунгами возврата в «СССР».
Воодушевленные массовой поддержкой коммунопатриоты решили идти дальше и потребовали разрешения на шествие в День Советской Армии, 23 февраля. Было заявлено, что ветераны Великой Отечественной, пройдя по Тверской к Кремлю, возложат цветы к Могиле Неизвестного Солдата. Шествие столичные власти не разрешили, но оно все же состоялось и благодаря участию боевиков из числа анпиловцев, макашовцев и Союза офицеров едва не дошло до Кремля.
