На выписку они поехали вместе с папой. Отец гордо принял розовый сверток, дал Костику разглядеть крошечное личико. Мальчик слышал, что все младенцы выглядят отвратительно, но сестричка ему понравилась. Не сморщенная, губы как бантик, глаза голубые, и даже светлые кудряшки из-под чепчика выбивались, хотя мелким вроде быть лысыми положено.
В школе на уроке ботаники училка как раз недавно объясняла, как наследуется цвет волос и глаз, поэтому удивился:
— А почему она не темненькая? Как мы все?
Отец улыбнулся:
— У всех младенцев глаза голубые. Потом изменятся. Как и волосы.
Костины приятели — у кого дома младшие братья-сестры — пугали, будто новорожденные ведут себя ужасно и покоя от них нет ни минуты. Но Лиза оказалась удивительно спокойным ребенком и ревела только в случаях исключительных. И на руках лежала спокойно — хоть у отца, хоть у Костика. Ночами тоже не колобродила — мама могла спокойно высыпаться.
Отец неприкрыто гордился, что у них такой удивительный ребенок, Костю тоже сестрица совсем не раздражала. И только мама с каждым днем мрачнела. Все чаще она сидела с печальным лицом, смотрела бездумно в окно или вообще в стену.
Мальчик боялся (приятели напугали) — на него дома теперь совсем никто не будет внимания обращать. Отец действительно все время с сестрой. Но мама Костика не забывала и даже — он особо ценил, — если Лизка начинала хныкать, сразу к ней не срывалась. Всегда сначала книжку ему дочитает или сказку доскажет — и только потом идет успокаивать. Сестрица уже в голос орет, а мама только отмахивается: «Ох, надоела она мне!»
Костику, конечно, приятно — но все-таки странным казалось. Он считал: мать с младенцем обязательно ворковать должна. Даже с отцом посоветовался, но тот объяснил:
— С женщинами после рождения детей такое бывает. Слишком меняется вся жизнь, и им кажется: во всем виноват малыш. Это пройдет. Не волнуйся.
Однако мама выглядела все хуже, и краски в ее лицо никак не возвращались — ходила бледная, мрачная. Дядя Жора приезжал, хмурился, измерял давление, выписывал какие-то таблетки. Костику объяснили, что у мамы болезнь, называется «послеродовая депрессия». Но они принимают меры, и скоро все будет хорошо.
Но когда Лизке было восемь месяцев, мама скоропостижно скончалась.
Для Костика тогда вся жизнь кончилась разом. Не только похороны и поминки — весь следующий год прошел, будто в тумане. Отец пытался — как умел — поддержать. Уверял, что мужчины не плачут. И что мама с неба все видит. Надо взять себя в руки, жить дальше. Ради мамы, ради себя, ради всех. «У нас все равно семья. Ты. Я. Сестричка».
Только Костик не мог. Никак не мог. Он упорно считал: именно Лизка виновата в том, что мама умерла.
В пятнадцать лет за какую-то провинность отец лишил его планшета. Костик, понятное дело, дождался, пока тот уйдет из дома, и отправился искать. Копался в кабинете, в ящиках стола и наткнулся на ксерокопию медицинского свидетельства о маминой смерти.
Он всегда считал: мама умерла от сердечного приступа. Во сне. Но сейчас в графе «причина» прочел: «
Еле дождался, пока вернется отец. Потребовал объяснений. Тот понурился:
— Ты совсем ребенком тогда был, поэтому решили не говорить. Да, это мой крест на всю жизнь. Мама отравилась таблетками. Которые ей от депрессии выписывали.
— Специально?
— Неизвестно. Я надеюсь, она просто ошиблась с дозой. Хотя какая теперь разница…
— Но почему? Почему она это сделала?!
— Костик, это болезнь. Послеродовая депрессия развивается у каждой пятой женщины, и лечить ее сложно. Мы делали все, что могли. Но не справились. Прости.
— Зачем вообще было заставлять ее рожать? — закричал он.
— О чем ты говоришь? Мама очень хотела второго ребенка!
— Ничего она не хотела! Говорила мне, что ей сорок, что боится! А ты настоял! Это все ты! Ты ее погубил!!!
— Костя, тебе будет стыдно за эти слова, — побледнел отец.
— Не будет! Ненавижу тебя!!!
Выскочил из комнаты. Хлопнул дверью.
Сначала долго рыдал — с упоением, жалея себя, как девчонка.
А когда успокоился — начал думать.
Именно отцу был нужен второй ребенок. Причем не абы какой — но обязательно теннисная звезда. И ведь добился своего.
Лизка в свои пять лет могла на корте больше, чем он сам в десять.
Как ему удалось — породить подобного монстра?!
В паре с Лизкой Золотовой Альбина дошла до финала на первенстве России, так что за теннис ее уважала. Но дружить бы с такой не стала ни за что. ЧСВ — то бишь чувство собственного величия — у москвички зашкаливало. Постоянно похвалялась: и корт у нее свой собственный, и тренер не просто личный, а с таким контрактом, что больше ни с кем работать не может, и форму с кроссовками ей отец исключительно из Европы заказывает.
