На огненной черте полностью

Г л о б а. Да ведь я такой человек — где как: где — смелостью, где — скромностью, а где просто на честное слово. Меня и то генерал отпускать не хотел, говорит: «Сиди тут, Глоба». А я говорю: «Характер мне не позволяет. Там, говорю, ребята будут страдать, ожидая известия вашего». Он говорит: «Я скоро пришлю». А я говорю: «Так то же на самолете, а я на своих двоих, это быстрее». Что тут слышно, Иван Никитич?

С а ф о н о в. Ну, что ж, как ты ушел, в ту ночь Крохалев от ран помер. Петров тоже. Сегодня утром Ильина убили. Так что я теперь и за командира и за комиссара. В общем, много кого уже нету. Ну ладно, это лишнее.

К р а с н о а р м е е ц (открывает дверь). Товарищ капитан, к вам тут гражданский один.

С а ф о н о в. Ну давай. (Глобе.) Я же начальник гарнизона, у меня тут все дела. Давай гражданского.

Входит  с т а р и к.

С т а р и к. Просьба к вам, товарищ начальник.

С а ф о н о в. Просьба? (Морщится.) Эх, мне просьбы эти…

С т а р и к. И не за себя только, а еще за двух человек.

С а ф о н о в. Чего же вы от меня хотите? Нет у меня ничего, так что и просить у меня — это лишнее. Если насчет еды, то, сколько могу, даю. Всем поровну — как мне, так и вам.

С т а р и к. Нет, нам не то.

С а ф о н о в. Если насчет воды, то опять же — вода как мне, так и вам. Старый человек, уважаю тебя, но стакан на душу — это уж всем.

С т а р и к. Нам не воды.

С а ф о н о в. А чего же вам?

С т а р и к. Нам бы трехлинеечки.

С а ф о н о в. Это зачем же вам трехлинеечки?

С т а р и к. Известно зачем.

С а ф о н о в. Ты, значит, папаша, это за троих просишь? Это, значит, в твоих годах все? Приятели, что ли?

С т а р и к. Приятели.

С а ф о н о в (Глобе). Видал? (Старику.) А вы что, в армии были, что ли, папаша?

С т а р и к. Все были, кто в германскую, кто в японскую. Я вот в японскую был. Мне в ту германскую уже года вышли. Ну, а в эту вроде как опять обратно пришли. Так как же насчет трехлинеечек?

С а ф о н о в (вставая и подходя к нему). Ты понимаешь, папаша, что значит, если ты, чтобы человек плакал, сделать можешь? Я огонь, воду и медные трубы прошел. Я в шоферах десять лет был. Это дело такое — тут плакать нельзя. А ты меня в слезу вогнал. Дам я тебе, папаша, трехлинеечки. Только ты приходи вечером, когда у меня тут начальник штаба будет, тоже с японской войны, вроде тебя. Вы с ним сговоритесь, по-стариковски.

Старик выходит.

Да, значит, такое дело. Неизвестно еще, что и как, куда наши ударят. Ну что же, придется тогда, что надумали, делать. (Подходит к Глобе, закрывает дверь, тихо.) А надумали мы с теми, кто на немецкой части города сидит, мостик через лиман у немцев в тылу рвануть. Не миновать мне завтра ночью Валю опять туда посылать.

Г л о б а. Жалко?

С а ф о н о в. Мне всех жалко.

Г л о б а. Да… А я на это дело просто смотрю. Смерть перед глазами. Счастье жизни нужно человеку? Нужно. Ты его видишь? Ну и возьми его. Пока жив. Она девушка добрая. Вот глядишь и вышло бы все хорошо.

С а ф о н о в. Ни к чему говоришь. Боюсь я за нее, вот и все.

Г л о б а. А за себя не боишься?

С а ф о н о в. За себя? Конечно. Но только мы с тобой, Глоба, другое дело. Мы ж начальство. Мы себе не можем позволить бояться. Потому что если я себе раз позволю, то и другие позволят. А потом я уже не позволю, а они опять позволят. Мы с тобой, значит, ни разу бояться позволить себе не можем. Разве что ночью, под одеялом. Но одеял у нас с тобой нет, так что это исключается.

Входит  В а л я.

Что, привезла Панина?

В а л я. Нет, он там остался.

С а ф о н о в. Где — там?

В а л я. Там, в первой роте. Ух, устала. (Снимает рукавицы, садится.)

С а ф о н о в (Глобе). Ну, что ты будешь делать? Как назначил его начальником особого отдела, так он все показывает людям, что не боится. А это, между прочим, все и так знают.

В а л я. Я уж его удерживала, удерживала.

С а ф о н о в. Уж молчи! Удерживала она! Я знаю, как ты удерживаешь. Сама лезет не знаю куда, потом рассказывает — удерживала она!

Л е й т е н а н т (в дверях). Товарищ капитан, к телефону.

Сафонов выходит.

Г л о б а (Вале). Как живете, Валентина Николаевна?

В а л я. Как все, товарищ Глоба. Как все, так и я.

Г л о б а. А как все живут?

В а л я. А кто как.

Г л о б а. Эх, времена пошли. Женщины вдруг на фронте. Я бы лично вас берег, Валечка. И вас и вообще. Пусть бы вы нам для радости жизни живыми всегда показывались.

В а л я. У нас что же, другого дела нет, как вам показываться для вашей радости жизни?

Г л о б а. А то как же? Для чего создается женщина? Женщина создается для украшения жизни. Война — дело серьезное. Во время ее жизнь украшать больше, чем когда-нибудь, надо, потому что сегодня она — жизнь, а завтра она — пар, ничего. Так что напоследок ее, жизнь-то, даже очень приятно украсить.

В а л я. Так что же, по-вашему, жизнь — елка, что ли, игрушки на нее вешать?