– Я предупреждал, что они бестолковые, – пожал плечами Андрей, – в нашем парке было много белок. И все их кормили. Даже висели плакаты, что они любят, что не любят. Они были такие толстые, что не знаю, как с ветки на ветку перепрыгивали. Я бы ворон кормил. Вороны – очень умные птицы, а белки вообще ничего не помнят. Еще мне нравятся дрозды. И соловьи. Мы жили за городом, и мне нравилось, как они поют. Не так, как попугаи. Попугаи орут, а соловьи именно поют. Я очень скучаю по нашей даче. Мне нравилось там просыпаться. И нравилось собирать в парке желуди. Вы, наверное, не знаете, но в наших детских садах все дети делают поделки из желудей или из шишек. Все родители ходят по парку и собирают желуди для поделок. Каштаны у нас тоже есть, но они маленькие, и их не едят. Никому и в голову не придет их жарить. Странно, да? Зато у нас варят варенье из шишек. Оно прикольное, на самом деле. Приторное очень. Я не люблю, если честно. Мне больше лимонное нравится, или джем апельсиновый. Но маме иногда знакомые привозят банку варенья из шишек – шишки совсем крошечные, мягкие. Маме не нравится его есть, ей нравится на него смотреть. Да, она передала для вас русские традиционные салаты и пышки. Но мы все съели. Остался только оливье. Этот салат готовят на Новый год, на свадьбы, на другие праздники.
Андрей выдал падре контейнер с салатом.
– Может, не стоит? У нас тут еще бутерброды с ростбифом остались, – предложила Лея.
– Даже не дам попробовать. Не просите! – ответил падре, уминая оливье. – Это невозможно вкусно!
– Ладно, я беременная, но что случилось с падре? – улыбнулась Лея.
– Вера – это иногда не только про чувства, но и про ощущения, – заметил я. – Падре – живой человек, он мог проголодаться, отвыкнуть от определенных вкусов, которые почувствовал в этом салате. Наши решения – история всего, что мы пережили и на что еще готовы пойти. Если наш падре готов есть оливье, значит, его многое беспокоит и он готов к изменениям. Его церковь сейчас переделывают, реставрируют, она вся в лесах, он сидит на лавочке в саду и ждет белку. Думаю, ему сейчас очень непросто.
Лея посмотрела на меня, обняла и опять расплакалась.
– Какой же ты умный! – воскликнула она.
– Что это с ней? – удивленно спросил Андрей.
– Не с ней, а с Леей. Неприлично называть человека в третьем лице в его присутствии, – напомнил строго я. – Лея беременна, только и всего. Все нормально.
– Это пройдет, или я так и буду рыдать не пойми отчего? – уточнила, вытирая слезы, Лея.
– Пройдет, конечно. Но не сразу, – рассмеялся я. – Да, если начнешь плакать, когда слушаешь песню, смотришь фильм, это тоже в порядке вещей.
– Вы хотели о чем-то поговорить? – спросил падре. Он доел салат и чудом оставшийся пончик.
– Да, у меня столько вопросов! – воскликнула Лея.
– И у нас! – дружно заявили мальчишки.
– Да, да, конечно. – Падре казался немного растерянным.
– Кофе? – догадался я.
– Да, иногда думаю, что умру, если не сделаю хоть глоток, – признался он.
– Вот и я тоже. А Жан мне запрещает! – воскликнула Лея. – Тут внизу есть кафе. Скажите, что вас Лея прислала. Возьмите для падре, Саула и меня. Ну и себе что захотите, – велела она мальчишкам.
– А пиво можно? – уточнил Андрей.
– Нет, конечно! – дружно закричали мы с Леей.
– Только ничего без нас не делайте! – поставил условие Мустафа. – Если пойдете в это хранилище с книгами и свертками, мы тоже хотим.
– Да! – подтвердил Андрей. – А у вас правда хранятся свитки?
Падре непонимающе посмотрел на нас с Леей.
– Кажется, они насмотрелись сериалов, – ухмыльнулся я. – И думают, что у вас тут подземные лабиринты, залы, набитые ценными свитками, и тайные книги, которые вы храните от посторонних глаз.
– А что, нет? – расстроился Мустафа.
– Раньше да, были церковные книги. Но мы тоже не стоим на месте, – падре обреченно показал на церковь в лесах и растяжках о планах реконструкции. – Мы все оцифровали, записи есть в компьютере.
– Офигеть, ничего святого не осталось, – заявил Андрей по-русски.
Мустафа посмотрел на меня. Я перевел.
Мы держались, но все же дружно расхохотались.
– Если я выпью кофе, найду то, что вы ищете и отвечу на все вопросы, – сказал падре.
– Бегом, мне еще на работу надо успеть, – велела мальчишкам Лея. Она увела падре на соседнюю скамейку, оставив меня с мешочком орехов и белкой, которая вдруг прибежала. Я кормил белку и не знал, что делать дальше. Не так-то легко рассказывать человеку про его мать, у которой был не просто возлюбленный, а союз, скрепленный перед богом. И она его, получается, нарушила, раз уехала и снова вышла замуж. Мне вдруг стало страшно – что я найду в записях? Еще я думал об Андрее, который скрывал от матери, что знает про своего отца и про свое вероисповедание. Что его заставило это сделать? Почему скрывал? Разве это какая-то страшная тайна? Хотя не мне судить.
