– Только сейчас есть живые люди, на которых эта история может отразиться, – заметил Андрей.
– Зачем София отдала бабуле письма своей матери? Она могла этого не делать. Сказать, что ничего не сохранилось. Зачем хозяин вас нанял разобрать архив? Возможно, он искал эти самые письма. Я считаю, что вы просто делаете свою работу. Сами говорили, что не можете отвечать за чувства и поступки других людей. Так и не отвечайте, – заявил серьезно Мустафа.
– Если смотреть с этой стороны, ты, безусловно, прав, – ответил я.
Я смотрел на собравшихся в моей квартире людей – таких разных, но таких близких. Если честно, очень боялся обидеть каждого. Увидеть в их глазах взгляд моей матери, говоривший, что я опять не оправдал ее надежд и ожиданий. И снова все сделал не так, как надо. Если собственную мать я привык огорчать, то этих людей совсем не хотел. Они меня любили, верили в мой талант, безусловно, без всяких оговорок. И помогали тоже безвозмездно, ничего не требуя взамен. А еще меня потрясло, что Андрей – тот самый ужасный подросток, с которым я занимался ради гонорара, чтобы не умереть с голоду, назвал меня Савелием Ивановичем. Значит, за это время я сделал что-то важное и полезное. Хотя бы для одного этого мальчишки.
Кажется, бабуля первой заметила, что я все прочел и понял.
– Саул, дорогой, тебя что-то беспокоит? – спросила ласково она.
Я, не удержавшись, подошел. Мне нужен был совет.
– Я боюсь всех расстроить. Сказать что-то не то и не так, – признался я. – И боюсь, история не всех обрадует.
– О, дорогой, ты забываешь, что мы немножко французы, с одной стороны, с другой стороны, итальянцы, а на самом деле кое-кто из нас евреи. А теперь сложи все это в своей голове и подумай – что нас еще может расстроить после того, как мы уже все видели? И пережили смерти близких, предательства, разочарования. Разве я зря так старалась, когда попросила у Софии письма? Да она была рада наконец уже рассказать всю правду. Признаться. Пусть и не своими устами, а через тебя. Так что не бери на себя больше, чем должен. Это не твоя история. Ты просто рассказчик, причем блестящий. Жаль, что тебе раньше никто этого не говорил, – бабуля погладила меня по голове.
Да, жаль, что в меня никто никогда не верил.
– Ну что? – подскочила к нам Лея. – Давайте уже, рассказывайте, а то Жан меня окончательно замучает. Он хочет назвать сына Леонардо! Кто сейчас называет ребенка Леонардо? Саул, спаси меня. Уже расскажи, что ты узнал!
Сначала я хотел рассказать историю. Но потом понял, что это неправильно. Не тот формат и жанр. Мне хотелось пересказать то, что чувствовал автор писем от первого лица. Поэтому я решил читать письма. Мустафа с Андреем мне помогали, переводя на русский и итальянский – Джанна не всегда хорошо понимала французский – непонятные выражения. В тот момент я очень гордился своими мальчишками. Кажется, они это чувствовали. Мария и Ясмина заплакали, когда мы закончили. Мария подошла, обняла меня и сказала, что я изменил их жизнь и она мне бесконечно за это благодарна. Мустафа подошел и пожал руку. Андрей тоже. Лея тихонько плакала. Бабуля качалась в кресле-качалке и молчала. Как и Джанна. Та просто сидела, не двигаясь, не в силах произнести хоть что-то. Элена с Жаном взяли на себя хозяйство – подливали вино, докладывали на тарелки сыр, разогревали остатки лазаньи. Но они тоже молчали. Я ожидал обратной реакции – думал, все начнут кричать, восклицать, размахивать руками, возмущаться. Но никак не ждал такой тишины. Кажется, каждый думал о своем и плакал тоже о своем. Хозяину я решил отправить расшифровки писем или выдержки из них. Это была не моя история, как правильно заметила бабуля.
