— Ну, с такими слабыми местами мы долго не продержимся! — Ерофей Игоревич помахал листком перед физиономиями приятелей. — Вы ж не на партсобрание это писали!
— А сам-то, сам…
— Я написал, что посчитал нужным, можете не волноваться. И безо всяких там вредных привычек!
— Ну почему: тяга к водке — чем не пульт управления слабовольной личностью?
— Ладно, — Ерофей Игоревич навис над таблицей, — будем вносить коррективы. И учтите: что-то скроете, сами и виноваты будете. Не силком же в вашу душу лезть!
Жук картинно воздел руки к потолку:
— И это мы называли раем!
— А ты думал: рай абсолютен, в нем есть все…
— …даже ад, — хихикнул Гулькин. — Хочешь в раю остаться, терпи!
— Как-то пропало желание…
— Так, может, пойдешь с миром? А там тебя уже ждут…
— Я бы попросил вас заняться делом. Начнем, пожалуй, с выбывших.
— Царствие им небесное!
— Сплюнь, придурок…
Вскоре напротив фамилии Копейкина значилось: первая и единственная страсть всей жизни — собственный банк. Уязвимость Матвея формулировалась короче: полностью зависим от тестя. Родину достались высокомерие и стремление к мировому господству.
Рак признался в любви к своей должности:
— Я без нее не жилец. Столько лет на гору взбирался. Через что только не переступил — любовь, верность, порядочность. Да я за нее любого порву!
Тут и соратников прорвало. Гулькин конкретизировал пункт «семья» до состояния «ради жены готов на все». Жук исправил «бабы» на «патологический бабник», немного подумал и вписал строчкой ниже: стремлюсь к служебному росту. Пририсовал пьедестал и человечка на верхней ступеньке. Сапун поставил запятую и закончил предложение: боюсь ее до умопомрачения.
И только Николай Павлович оставил все, как есть.
— Ну, ты и мастак! — толкнул приятеля заметно повеселевший Жук. — Крылов отдыхает!
— А кто такой Крылов? — поинтересовался Гулькин. — Это из Совета Федерации, что ли?
— Нет, не из Совета. Держи выше! Иван Андреич, известный русский баснописец.
— А этот при чем?
— А при том, что поскромничал наш Николаша, противный…
Последнее слово было произнесено в таком тоне, что дополнительных комментариев не потребовалось. Светлов побледнел и был готов ввязаться в драку. Ерофей не позволил. Осадил вскочившего полковника, ткнул в нос хохмачу кулак.
Но Жука понесло:
— Это надо же, как красиво у нас получается: одинок, зависим от подчиненных! Как много лишних букв! Написал бы проще: гомик.
— Да я тебе…
— А ну хватит! — так стукнул по столу кулаком Олег Олегович, что графин с коньяком подпрыгнул и приземлился в непосредственной близости от края, две пузатые стопки покатились и со звоном разбились об эксклюзивную итальянскую плитку. — На противника пашете, петушки? Не позволю общее дело испортить!
— Олежек, ты чего? — испуганно повернулся к нему Иван.
— Ничего: тут бы элементарно выкарабкаться, а эти…
— Нервы, Олег, — устало опустился в кресло Ерофей Игоревич. — Это все нервы.
— Нервы… Да эта зараза только того и ждет. В самый корень зрит, гнида! Копейкина любимого детища лишила, Мотьку — папаши-толстосума, Роберта — вожделенной славы.
— А дальше по списку я… — бескровными губами прошептал Гулькин.
— Спасайся, брат! Подключай, кого надо. За границу махни. Или хоть бабу свою отправь…
— Погодите! Не так сразу. Даю ночь на размышление. Завтра к восьми прошу собраться. Займемся стратегией защиты. И еще: сегодня к вам придут люди. На каждого — два профи нормального класса. Будьте с ними корректны и откровенны. У меня все…
— Ну, до завтра уж как-нибудь протянем… Ночью все кошки в одном цвете — поди разберись!
— А Жук в своем репертуаре…
Замечание никого не тронуло.
Гулькин вышел одним из первых. Почувствовал слабость в ногах, присел на ступеньках. Легкость, с которой он лавировал в сужающемся лабиринте, пропала. В сознании огромными жерновами перемалывались возможные тактики. Жену он, конечно, отправит. И сам отправится вслед за ней. Только бы успеть! Только бы…
— Эй, Вано, — рядом пристроился Николай, — о чем тоскуешь?
— Да вот, неможется что-то. Нервы, наверное…
— Может, заскочим на рюмочку чаю? Есть у меня местечко на примете.
— Не в этот раз, Николай. Мне торопиться надо. Ты иди, я сейчас…
— Ну, как знаешь, — Светлов уже догонял остальных.
От подъезда отъезжали дорогие иномарки. Избранные покидали насиженные места. Похоже, администраторы рая пересмотрели список его обитателей.
Чувствуя непонятную тяжесть в сердце, Иван Иванович по дороге заскочил в цветочный павильон у вокзала — тот работал до полуночи. Выбрал семь шикарных кремовых роз. Купил в супермаркете бутылку любимого Карининого «Мартеля», корзиночку клубники, тубу взбитых сливок.
«Встречу Каринку из бани чин-чинарем, — отгонял он дурные предчувствия излишне оптимистичной интонацией, — а потом уговорю на Ниццу. Или Канары. Самое время! Летом-то и у нас хорошо отдыхается…»
С легкостью купидона он взлетел на четвертый этаж. Прошел на кухню, соорудил на столе соблазнительный натюрморт. Полюбовался на шедевр. Глянул на часы.
— Не мешало бы переодеться!
Отправился в гардеробную.
— Не понял…
