— Ты что — свихнулась?! Первый класс заканчиваешь? Юнчик, от твоих лозунгов можно обалдеть!
Сначала издевки Серафима приводили Юну в замешательство, она внутренне вся съеживалась, начиная чувствовать свою неполноценность. А потом просто перестала посвящать Серафима в свои мысли, в свои рабочие дела и все реже обращалась к торжественным высказываниям Лаврушечки.
И все-таки с Серафимом ей было интересно: ведь он, безусловно, умнее, образованнее, интеллектуальнее не только ее, но и столь почитаемого ею Лаврушечки.
Бывая у Серафима дома, она любила рыться в книгах, купленных им по большей части у букинистов. От некоторых книг исходил аромат, напоминая Юне запах концертного платья Рождественской. Из многих фолиантов, перебираемых Юной, одна книга, в синем сафьяновом переплете, «Чтец-декламатор», с закладкой — воздушной балериной на ниточке — почему-то волновала ее особенно. Забравшись с ногами в старое, с одним подлокотником кресло, она внимательно разглядывала строки, выведенные чьим-то старательным почерком.
Это были стихи, написанные на отдельном листочке… Стихи Игоря Северянина.
Королева, экипаж представлялись ей атрибутами неизвестной красивой жизни, о которой она мечтала в детстве и о которой вдруг вспомнила при чтении этих строк. Королевой ей виделась Евгения Петровна…
Назавтра Юна неслась в свою «лаб» к приборам. Она металась между дружбой с Лаврушечкой и встречами с Серафимом. Лабораторией, торжественными речами Анатолия и — вечерами — сатанинским, вкрадчивым пением Вертинского, интеллектуальностью и «престижностью» журналистской профессии Серафима.
Приходя с Серафимом к кому-нибудь в гости, Юна не раз замечала, что он становится «гвоздем программы». Присутствующие с неподдельным интересом слушали его рассуждения, ловили каждое его слово, смотрели ему в рот. И ей это нравилось, даже как-то тешило ее самолюбие: «лучший парень» был с ней, а она вроде бы не очень-то за него и держится.
В то же время Юна чувствовала, что, приглашая ее в гости, Сима ставит преграду между собой и возможной претенденткой на его свободу. Юна видела: самолюбие Симы задевает, что она не имеет на него серьезных видов, замуж за него не рвется. Симка это понимал и злился…
В общем, Юна металась, и в этих метаниях Лаврушечка со своими «лозунгами» нет-нет да и начинал ей казаться примитивным человеком, а Серафим был не тот, кого она хотела бы видеть рядом в своей придуманной, еще не четко очерченной, счастливой и красивой жизни.
Ей было двадцать с небольшим, когда она первый раз попробовала расстаться с Серафимом.
Юна стояла у дверей квартиры приятеля Симы, собираясь уходить. Сима шарил в карманах, искал ключи, а ключи не находились. Юна равнодушно наблюдала за Серафимом, он же все больше и больше нервничал, озлобленный ее невозмутимым спокойствием, ее как бы непричастностью к происходящему.
— А ты порочная, — неожиданно сказал он сквозь зубы.
— Почему? — спокойно спросила она.
— Ведь от пустоты встречаешься со мной. Все еще ненавидишь.
— Какие грехи замаливаешь?
«Разве можно чем-нибудь замолить грех? Это только видимость, что его совершаешь против кого-то или чего-то. Потому что совершаешь ты его, в первую очередь, против себя», — так думала Юна, выворачивая руль вправо, объезжая колдобину.
— О чем мыслишь? — Иван пристально вглядывался в лицо жены.
Голос мужа прозвучал неожиданно. Она была еще там, далеко… с Симкой.
— Ой, глянь-ка, конфетка какая едет!
Их обогнал перламутровый «датсун». Заграничная машина сейчас тоже была неуместна в той, прошлой Юниной жизни.
— Давай помолчим, — попросила Юна.
Когда-то давно она прочитала, что никакая вина не может быть предана забвению, пока о ней помнит совесть. Равноценен ли ее «сюрприз» тому порыву, что возник год назад?
Мать Ивана жила в одной из южных областей Украины. Она часто болела, постоянно жаловалась на недомогание, Юна не придавала значения этим жалобам. Не любила свекровь за ее двуличие.
Мария Дмитриевна плохо влияла на Ивана, и Юна старалась мешать его встречам с матерью. Год назад пришла телеграмма от соседей свекрови. Сообщали, что ее увезли в больницу с сердечным приступом. Иван собрался ехать к «мамуле», Юна решила помешать. Целый день она сидела на телефоне, дозваниваясь до сельской больницы. К вечеру дозвонилась. Свекровь звонку сына несказанно обрадовалась:
— Не приезжай, сынок. Не надо. Я скоро сама выпишусь. Потом вместе приедете. Ванюша, сыночек, живи спокойно. Не нервничай. У тебя ведь столько дел. Соскучилась я, правда. Но ничего, бог даст — в этом году уж обязательно свидимся…
Юна слышала ее слова в трубке параллельного телефона.
— Вот видишь, у нее ничего страшного нет, — сказала она Ивану. — Сдам работу — дня на два туда съездим.
Через неделю пришла вторая телеграмма — свекровь умерла.
