— А долг? — Юна вопросительно посмотрела на него.
— Долг? Ты кому-то должна?
— Гражданский! Мама так же поступила бы.
— Ах да, героиней захотела быть.
Утром, когда закрывала входную дверь, Юна отчетливо услышала, как толстая директорша прошептала ей вслед: «Шлюха!»
Серафим тоже услышал это слово, но сделал вид, что ничего не случилось. Он попытался взять ее под руку. Юна обернулась. Вспомнилось, как давно, в сорок седьмом, она бежит рядом с Серафимом и в лицо Рождественской летит ее собственный голос: «Шлюха, шлюха!»
— Мерзость! — воскликнула Юна и бросилась бежать вниз по лестнице. Ей казалось, что это подлое слово прыгает вслед за ней по ступенькам. — Вот директоршу возьми в героини очерка! Почему о таких не пишешь?
Вечером он ее встретил у проходной НИИ. Они шли рядом и долго молчали.
— Выходи за меня замуж, — вдруг сказал Серафим.
— Никогда. У меня нет ни любви к тебе, ни нужных для тебя связей, — спокойно ответила Юна, хотя понимала: он делает предложение искренне. Но ведь не заступился за нее перед директоршей! — Кто я? Шлюха?! — во весь голос крикнула она. — Ты-то знаешь, что это такое!
На них оборачивались прохожие.
С этого дня больше года Юна жила то у Рождественской, то у Пани в районе Песчаных улиц. На вопрос Рождественской: «Почему дома не хочешь ночевать?» — ответила: «Тоскую без вас». Ни о Симке, ни о директорше и словом не обмолвилась. Своим ответом она затронула «душевные струны» Рождественской. Так любила выражаться бывшая дворянка. А Паня, так та была просто счастлива, что «все опять всей семьей. Типерича можно. Типерича не страшно уходить… Юночка, девонька моя, тут». Рождественская и Юна прекрасно понимали, что хотела сказать Паня: ей хорошо, потому что собрались они всей семьей, — теперь ей и умирать не страшно. Да, Паня слабела все больше и уже редко вставала с постели.
О Серафиме Юна почти не думала. Работа, заботы о Пане, вечерние занятия отнимали все время. Кроме того, были у нее еще друзья — Лаврушечка и его жена Эмилия. Когда начала работать, осенью того же года Юна узнала, что у Толи есть девушка, в которую он «вкладывает душу». А весной Анатолий Иванович как-то подошел к Юне и сказал:
— Ну что, пойдем жениться? — и протянул книгу. — Познакомься, моя невеста.
— «Эмилия Бронте», — прочитала Юна на обложке, ничего не понимая.
— Вот между ними я кручусь! Поначалу с этой познакомился — в книге, понравилась, а когда узнал, что ту тоже Эмилия зовут, сразу решил — все, женюсь.
— А сестры ее согласны? — хихикнула Юна.
— Не, у нее сестер нету. Я еще на кладбище выяснил.
— При чем здесь кладбище?
— Это история длинная… Рассказать? Хорошо. Осенью пошел я на Ваганьково. Мамка велела могилу деда поправить. Только на кладбище вошел — тут же в людское море попал. К Есенину прямехонько все топают. Смотрю, посреди пути барышня стоит, симпапушечка. На церковь уставилась. Всем мешает, чуть ли не каждый ее оговаривает. Она на окрики внимания не обращает и слезы кулачком утирает. Ну, я приблизился к ней. Вопросов сразу ставить не стал: отчего, мол, слезы да кого хороните? Взял я ее за плечи и притянул к себе и тихонько на ухо говорю: «Не стесняйся, плачь вовсю. Я тебя прикрою». Она действительно прижалась ко мне и давай рыдать. Ну, думаю, конец нам приходит — так земля под нами трясется от ее рыданий. Надо, значит, отвлечь чем-нибудь, а не то впрямь земля разойдется. Спрашиваю: «Тебя как зовут, девица?» — «Эмилия». Я чуть не упал. Еще немного — и пришлось бы ей меня поддерживать. Эмилия, сокращенно Эмма, а по-нашему — Анна. Анютка, Нюрка, значит. А мне мамка…
— А как быть с Анной Бронте? — ехидно спросила Юна.
