— А с ней, что случилось?
— Да кто его знает, что. Как Катеньку родила, выйти из роддома не успела, муж пропал. Сына тогда чуть не убили, может от горя и болезнь появилась?
— Как пропал? Как чуть не убили?
— Ты что, слепоглухая? Куда люди пропадали?
— Это после восстания?
— Ты чего орёшь? Не знаешь, что и у стен уши есть?
— Ой! Расстреляли? Арестовали?
— Да кто его знает? Пропал и всё тут.
— Да, много людей пропало. Так выходит, мальчик совсем сирота?
— Сирота, правда, дядька есть. Паша. Я его с детства знаю. Баламут такой был. Только ему детей не отдадут.
— А чего так? Всё же лучше, чем в детском доме.
— Так сидит он. Скоро выйти должен.
— А вы мальчонке кто, тётка?
— Да если бы. Соседка. Дружили мы с покойницей. И с детишками я с рождения возилась. У меня самой не получилось своих детей иметь. А эти мне, как родные.
— Так себе взяли бы.
— Взяла бы, если бы отдали. Так не замужем я. Говорят, малоимущая, не положено. А как я без них? Катеньку, сестричку его, уже в детский дом забрали. Ой, беда!
Максим так и не видел маму, лежащей в гробу, в отличие от отца, которого побитого, но без следов пулевых ранений, разрешили похоронить на городском кладбище. Возможно, от этого, в его детском сознании остались воспоминания болезни, но, ни как не смерти мамы. Чувство, что она где-то рядом, сопровождало Макса всю жизнь. И хотя он понимал, взрослым разумом, что мамы уже давно нет, но сны…
Сны, в которых ему постоянно являлась она, были такими реальными, что казалось, он чувствует прикосновения её рук, её дыхание. Иногда после таких снов он просыпался весь в поту и долго не мог прийти в себя, ощущая присутствие матери, запоминая слова, советы которые она ему давала во сне. Это потом, уже в Афганистане он понял, что мама его Ангел хранитель. Там, в этом кошмаре в самые трудные для себя минуты жизни он закрывал глаза и просил:
— Мамочка приди ко мне, подскажи, как быть, что делать? — и она приходила, она успокаивала.
Максим с Катей попали в детский дом. Через год его привели в кабинет директора детского дома, где стоял высокий статный мужчина в красивом плаще, костюме и шляпе. Валентина Ивановна, директриса, кивнув на него, сказала:
— Максимка это твой родной дядя. Дядя Паша. Теперь ты с сестрой будешь жить с ним.
— Не дрефь, Макс, всё будет путём! Давай пять! Дядька сказал, дядька — сделал, — мужчина погладил мальчика по коротко стриженым волосам.
И действительно, дядя Паша делал всё, для того, чтобы Максим и Катя росли, не зная нужды. Наверное, своей заботой о племянниках, он компенсировал отсутствие своих детей.
Пока дядя Паша отбывал свой срок за организацию «подпольного цеха пошива верхней одежды», как значилось в обвинительном заключении, Макс успел закончить школу. Поступать в институт не стал. Пошёл в ПТУ. Лена разрывалась, работала, где могла, но следила за его учебой. После окончания училища Максим поступил также с помощью Лены в институт, хотя и сопротивлялся её деятельности по организации его обучения.
— Лен, чем такие деньжищи отдавать «на лапу», лучше я тебе помогать буду. Катька подрастёт, мы её обучим. А нам с тобой надо ещё и дяде помочь.
Но Лена, после первой отсидки дяди, вышедшая за него замуж, была стойкой в этом отношении. Поэтому Макс окончил институт и даже успел устроиться в НИИ, но пришлось идти в Армию, что он и сделал под горькие слёзы Лены и уже подросшей Кати, которую также как и Максима заставила учиться.
— Лучше бы женился, чем в Армию идти, — плакала Лена, — чует моё сердце, добром это не кончится.
Как в воду глядела. Восьмидесятый год. В Москве Олимпиада. В Афганистане война. Что потом с ним было, Максим никому никогда не рассказывал, от себя гнал воспоминания.
— Чую я ты не только с хорошей вестью приехал, — такими словами встретил дядька Максима, когда тот приехал из Ростова, получив повестку из военкомата.
— Правильно чуешь, дядька.
— Народ гудит, что ребят всех под гребёнку угоняют. И ты под разбор попал?
— Попал. Попрощаться приехал.
— Ты, брат, это слово забудь. Запомни, что бы ни случилось, ты должен вернуться. Ты матери слово дал, что Катьку не бросишь.
— У неё вы с Леной есть, если что, — грустно ответил Максим.
— Ты это, вот, что. Мы уже в возрасте. Да и десять лет лагерей, не считая всего остального, никуда не выбросить. Я уже потрепанный кадр. А ты всегда думай о Кате, о Лене. Она вам мать заменила.
— Дядь Паш, так ведь пуля — дура.
— А ты будь умней её. Всегда верь в жизнь. Я паря, в таких передрягах побывал. С уголовниками сидел. Не поверишь, среди них друга себе нашёл. Так вот он,
в трудную минуту, всегда говорил мне, что надо представлять завтрашний день, тогда
всё, что случится сегодня, пережить можно и завтра для тебя обязательно наступит.
— Вы что так заболтались, что и звонка не слышите? Катя, наверное, пришла, — в комнату вошла Лена, а следом за ней вбежала повзрослевшая Катя.
— Максим, братишка! Ты чего так долго не приезжал?
— За стол, всем за стол! — скомандовала ласково Лена.
— Вот это хорошо. Выпьем, мои дорогие, чтобы наши расставания
