— Тогда уведите меня отсюда в какой-нибудь скрытый уголок, куда вы никому не разрешаете доступа. Имеется у вас такой в доме?
— О, да, — ответил Андре, — это — комната, где я храню деньги и ценные бумаги и куда я каждый вечер уношу свои самые драгоценные вещи. Ключ от неё только у меня, и никто не смеет туда входить. Я сейчас отведу вас туда; затем позвольте мне вернуться в магазин, пока не возвратился мой приказчик.
— Хорошо, — сказал граф Сен-Жермен, — идём скорее!
Купец вывел его через заднюю дверь магазина, и они поднялись вверх по тёмной боковой лестнице, купец открыл имевшимся при нём ключом обитую железом тяжёлую дверь и вошёл в довольно обширную комнату, в которой ничего не было, кроме нескольких шкафов, двух-трёх стульев и стоявшего посредине стола.
— Прекрасно, — осматриваясь вокруг, сказал граф, — этого совершенно достаточно.
— Но в комнате нет ни кровати, ни каких-либо удобств, — проговорил Андре.
— Мне нужно немного, — возразил граф, — вы легко будете в состоянии незаметно принести сюда две-три подушки, которых мне будет достаточно для ночлега, затем немного вина, хлеба и холодной рыбы. Моё пребывание здесь будет продолжаться только до тех пор, пока не прекратятся полицейские розыски, которые, вероятно, начнутся завтра, и пока я не найду какой-нибудь возможности беспрепятственно уехать из России. Теперь ступайте вниз, в магазин, а когда вернётся ваш приказчик, то незаметно принесите всё, чтобы развести в камине огонь и сжечь в нём этот мундир. Затем вы дадите мне какое-нибудь своё платье. Я снова заверяю вас, что для вас нет никакой опасности.
Купец спустился к себе в магазин.
Через несколько времени возвратился приказчик; хозяин, очень довольный, рассказал ему, что офицер, которого он видел, купил браслет с жемчугом; затем он взял ящик с драгоценностями и, как делал всегда, понёс его в свою кладовую. Он ещё не раз ходил и возвращался туда и обратно, что происходило обыкновенно каждый вечер, а когда он после этого, закрыв магазин, появился за ужином в кругу своей семьи, никто во всём доме не имел ни малейшего понятия о том, что в потайной комнате, куда никто никогда не входил, кроме хозяина, и которую тщательно убирали лишь раз в месяц под его надзором, находился никому не известный гость.
Погода стала холоднее, и великий князь, по ежегодному обыкновению, переехал в Петербург, в Зимний дворец. Императрица всё ещё лежала больная в Царском Селе; всё ещё перед её покоями находился усиленный караул и доступ в её комнаты был воспрещён всякому, кроме графов Шувалова и Разумовского и самых приближённых камеристок. Несмотря на сообщения, которые обер-камергер ежедневно делал при дворе о состоянии здоровья императрицы и которые неизменно гласили, что государыня поправляется и через несколько дней намерена выходить, непроницаемая таинственность, окружавшая покои императрицы и даже весь царскосельский дворец, делала своё дело, и в обществе не придавали веры официальным сообщениям обер-камергера. В гостиных громко обсуждали сообщения бюллетеней, а втихомолку передавали друг другу, что положение императрицы безнадёжно; затем сплетня стала разрастаться: говорили, что государыня уже скончалась, что её труп поместили временно в одной из часовен царскосельского дворца и что графы Разумовский и Шувалов до тех пор намеревались скрывать факт кончины, пока не окончат всех приготовлений, чтобы удержать власть в своих руках. Все эти толки усугублялись ещё тем обстоятельством, что лейб-медик императрицы, доктор Бургав, также исчез с горизонта и со дня болезни императрицы оставался в царскосельском дворце. Передавали, что для того, чтобы сохранить в тайне смерть императрицы, лейб-медика заключили в одну из отдалённых крепостей или даже выслали в Сибирь. Другие предполагали, что он предназначался графами Разумовским и Шуваловым для того, чтобы помогать им в их планах, но у всех исчезновение этого единственного свидетеля, могущего дать достоверные сведения о состоянии здоровья государыни, усиливало уверенность, что уже приближался или даже наступил конец царствования Елизаветы Петровны.
Граф Бестужев точно так же с серьёзным и официальным выражением на лице сообщал бюллетени обер-камергера чужестранным посланникам, но при этом для тех из них, которые сумели добиться его расположения, сопровождал эти сообщения лёгким пожиманием плеч и едва уловимой недоверчивой улыбкой, так что вскоре все сплетни, циркулировавшие в петербургском обществе, через посланников достигли до всех европейских дворов и нашли там легковерных слушателей.
