Паж, осторожно обождав некоторое время, приблизился к этому уединённому жилищу и, зорко вглядываясь, прошёлся вдоль стены. Не было возможности заглянуть через окна внутрь, хотя они помещались очень низко над землёю; однако сквозь отдельные узкие щели в деревянных ставнях там и сям пробивался луч света, который был очень ярок; очевидно, в комнатах зажгли множество свечей. Паж, крадучись, обошёл вокруг дома и на задней стороне его заметил следы свежей каменной кладки, непосредственно соединявшей стену дома с конюшенными службами дворца, нанятого графом Понятовским; она как будто образовала проход из одного здания в другое.
— Ах, — тихонько произнёс паж, — они оставили себе на всякий случай лазейку! Ну, найдётся, однако, средство поймать их!
Изнутри дома в эту минуту как будто донёсся заглушённый оконными ставнями весёлый смех оживлённых голосов.
— Смейтесь! — произнёс юноша шипящим голосом. — Недолго вам радоваться, а передо мною откроется путь, который казался мне уже навеки закрытым.
Вероятно, результат его наблюдений был благоприятен, потому что он вернулся обратно на Невский проспект, бросив сверкнувший в потёмках взор на маленький домик, и быстрыми шагами поспешил к Зимнему дворцу. Когда он отворил калитку, караульный солдат вышел ему навстречу.
— Однако вы недолго гуляли, ваше благородие! — сказал он. — Надеюсь, что вы достигли цели и нашли, чего искали?
— Погода слишком ненастна, — ответил паж, которого действительно пробирала дрожь в холодном тумане, — и я вернулся назад... Смотри же, не проболтайся никому.
Проворно шмыгнул молодой человек через дверь и поднялся по лестнице, а потом незаметно юркнул из коридора в комнату графини Елизаветы Воронцовой.
— Должно быть, струсил, бедняга, — промолвил солдат, сострадательно провожая его глазами, — видно, соперник оказался ражим парнем и силачом. Что делать, надо подождать, пока подрастёшь! А тогда можно будет и самому отбивать чужих красавиц.
Прошло часа два, пока обе камеристки снова показались у калитки. Опять лицо одной из них было плотно закутано, а другая подозрительно спросила часового, не входил ли и не выходил ли кто-нибудь из дворца.
— Как есть ни одной души, — распинался солдат. — Всё было так тихо, что можно было расслышать, если бы по двору пробежала мышь.
Обе женщины также поднялись по лестнице и скрылись через маленькую потайную дверь в помещении великой княгини.
Непробудная тишина царила в обширном дворце; по крышам барабанил дождь, к которому постепенно стали примешиваться хлопья снега и мелкий град.
Когда, после тяжёлых сновидений, великий князь проснулся утром, камердинер Шкурин подал ему записку, запечатанную маленькою печатью с изображением якоря — эмблемы надежды. Герба на ней не было.
— Что это? — спросил Пётр Фёдорович, быстро приподнявшись с постели и протирая усталые от тяжёлого сна глаза.
Он прижал руку к своему сильно забившемуся сердцу. В последнее время, со дня выздоровления императрицы, его постоянно преследовали тяжёлые картины ужаса и каждое известие, относящееся к нему, он невольно ставил в связь с предметом мучившего его страха и беспокойства.
— Я не знаю, — ответил камердинер с едва уловимой искоркой лести и плутовства в глазах, — быть может, прошение к вашему императорскому высочеству или известие от какой-нибудь влюблённой дамы. Когда я утром проходил по двору, эту записку сунула мне в руку женщина, с виду похожая на камеристку; она шёпотом попросила меня передать её вашему высочеству и сейчас же скрылась.
Пётр Фёдорович, протягивая руку с запиской как можно дальше от себя, будто боясь даже прикосновения к ней, нерешительно сказал:
— Ты полагаешь, что это действительно от какой-нибудь дамы? — На один момент на его лице блеснуло выражение торжества польщённого тщеславия, но сейчас же оно сменилось выражением прежнего боязливого беспокойства. — Быть может, это — предостережение, — продолжал он, — быть может, удар уже занесён над моей головой; не лучше ли оставаться в неизвестности, чем испытывать муки ожидания? Ведь всё равно нет спасения от деспотического всемогущества, плотной стеною окружающего меня со всех сторон! — Он положил записку на одеяло и смотрел на неё со страхом, как будто перед ним было привидение. — А ты не догадываешься, от кого могло бы быть это письмо? — спросил он камердинера, глядя на него испуганным, нерешительным взором.
— Я не мог распознать женщину, которая мне передала письмо, — возразил Шкурин, — но мне показалось...
— Ах, — воскликнул великий князь, беспокойно перебирая пальцами, — тебе показалось...
— Её лицо было закрыто, и она быстро отвернулась от меня, но мне показалось, что она принадлежит к штату статс-дам и как будто я видел её раньше в свите графини Елизаветы Воронцовой.
Лицо великого князя стало сумрачно.
