— Романовна!.. — сказал он, пожав плечами. — Она, верно, недовольна, что я её забываю, и делает мне упрёки... Теперь не время заниматься такими пустяками. Слушай! — строго и недовольно обратился он к камердинеру. — Я знать ничего не хочу об этих пустяках и запрещаю тебе впредь принимать подобные письма! У меня есть мысли и дела поважнее, чем ревнивые упрёки и дрязги.
Камердинер поклонился с сокрушённым видом, а затем он произнёс нерешительным, простодушным тоном:
— А всё же вы, ваше императорское высочество, прочитали бы письмо; графиня так предана вам... теперь повсюду витают беспокойство и озабоченность... Графиня Елизавета Романовна — племянница вице-канцлера; быть может, ей удалось узнать что-нибудь важное и она хочет сообщить об этом вашему императорскому высочеству.
— Ты полагаешь? — заколебался Пётр Фёдорович, бросая на письмо любопытный взгляд.
— Вы, ваше императорское высочество, можете тотчас же убедиться в этом, — заметил камердинер.
— Правда твоя! — сказал великий князь. — Глупо было бы отвергнуть сообщение, хотя я и убеждён, что здесь нет ничего, кроме ревнивых упрёков.
Он быстро протянул руку за письмом и торопливо вскрыл его.
Когда он прочёл несколько строк, его лицо передёрнулось бешеным гневом, он провёл рукою по лбу и с его уст сорвалось едва слышное проклятие, затем он быстро вскочил с постели и накинул халат, который ему подал камердинер.
— Невозможно! — воскликнул он. — Невероятно, если это — только правда!..
Быстрыми шагами заходил он по комнате; затем остановился перед большим столом, уставленным фигурками солдат, и, не стесняясь присутствием камердинера, который отошёл в угол и делал вид, что приводит в порядок форменную одежду своего господина, стал вполголоса перечитывать строки письма:
— «Великий князь Пётр Фёдорович отвернулся от своих истинных друзей и доверяется тем, кто обманывает его самым подлым и бесстыдным образом, позоря не только его личную честь, но угрожая даже его политической будущности и великокняжескому сану. Если великий князь желает убедиться в том собственными глазами, то пусть он сегодня ранее обыкновенного возвратится с ужина и примет у себя свою единственную преданную подругу, в верность и преданность которой пусть не верит до тех пор, пока не получит доказательств гнусного обмана, жертвою которого он сделался».
— Если это — клевета, — сказал великий князь глухим голосом, — то в таком случае она заслуживает наказания; если же это — правда, — продолжал он с дико блуждающим взором, — то нет казни, достойной этой лицемерки; всем обязана она только мне и имени, которое я дал ей! Нет сомнения, что речь идёт о Екатерине; а Екатерина всегда умела усыпить мои подозрения и добиться моего доверия. Да, я хочу сам видеть! — крикнул он, гневно отбрасывая письмо. — Я потребую от неё доказательств, и если она будет в состоянии дать их мне, то, несмотря на моё полное бессилие здесь, я покажу им, что в состоянии карать за обман и измену.
Камердинеру он приказал вечером, после того как будет распущен двор, впустить в его покои даму, которая сюда явится, о письме же никому не говорить ни слова. Затем, приказав подать одеться, он отправился к завтраку.
Со своей супругой Пётр Фёдорович поздоровался вежливо, любезно, как всегда в последнее время. Никому не бросилось в глаза, что его рука дрожала, губы подёргивались, а в глазах вспыхивали огоньки; в последнее время все привыкли видеть его в возбуждённом состоянии. Беспокойным взглядом искал он графиню Елизавету Воронцову; но великая княгиня сообщила, что ей слегка нездоровится и что она просила извинить её отсутствие.
Пётр Фёдорович молча склонился над своей тарелкой и в разговоре принимал участие лишь односложными замечаниями; да и вообще разговор вёлся очень вяло, так как великая княгиня была молчаливее обыкновенного и казалась погруженной в собственные размышления. Пётр Фёдорович выпил на этот раз всего несколько капель вина с водою; такое же воздержание проявил он и за обедом, и за ужином. В промежуточное время он оставался в своей комнате, а не заходил к супруге по нескольку раз, как то делал обыкновенно. Екатерина Алексеевна, по-видимому, также нуждалась в уединении.
Ужин окончился в этот день раньше обыкновенного, и великий князь с лихорадочным нетерпением ожидал, когда двор будет распущен и можно будет удалиться в свои покои. Екатерина Алексеевна последовала его примеру и также удалилась к себе, так что на этот раз во флигеле дворца, занятом великокняжеской четой, стемнело и всё затихло на целый час ранее обыкновенного.
Когда Пётр Фёдорович вернулся в свою комнату, возбуждённый на этот раз волнением ожидания, а не вином, которого совершенно не пил за ужином, он застал у себя того самого маленького, изящного пажа, который накануне вечером так упорно преследовал двух женщин во время их ночного выхода. При ярком освещении легко было узнать графиню Елизавету Воронцову, в мужском одеянии казавшуюся несколько странной и изменившейся. Великий князь поспешил к ней и так сильно схватил её за руку, что она вздрогнула от боли.
