Негромко шумят насосы, в комнате светло, и видно, как по прозрачным трубкам течёт жидкость. В силовом зрении я вижу, как по телам морских пехотинцев течёт жизнь. А у некоторых — как она утекает. Их четырнадцать: молодые бледные лица, короткие стрижки, плотно стиснутые губы. И они балансируют между жизнь и смертью. Пятеро пошли на поправку и это радует. Радоваться мне можно: выздоравливающим не нужно столько дара от меня, как раньше и я могу перенаправить его на остальных, а мои положительные эмоции ускоряют, хотя бы на кроху, восстановление дара; не сильно, но всё-таки убыстряют… Я вкладываю титановые шарики в их руки — это тоже мало помогает, прибавка всего чуть-чуть. Но и эти крохи ценны для каждого их них. Кому-то помогает, но не всем. Особенно плохо одному из них, его организм по-прежнему не реагирует на вливание дара, его пальцы приходится сжимать, чтобы они удерживали шарик…
Их тринадцать…
Я обнимаю руками стакан с горячим чаем в кабинете Евича. Юрий Васильевич вроде бы со мной беседует, но на самом деле пытается успокоить: — Ты считай не тех, кого ты не смог спасти. Ты считай тех, кого ты спас. Когда их привезли, я прикинул, что шестеро из них точно не выживут. Точнее — если кто-то из них выживет, то это будет чудо. У каждого: тяжёлое ранение, пневмония, одышка, поражение нервной системы — с таким набором не выживают. Их вытащить было почти невозможно. И мы все вместе, — и ты внёс большой вклад, — троих смогли вернуть к жизни, поставили на ноги. Вот их ты себе засчитай, как тех, кого ты спас. Я очень хороший хирург, но и под моим ножом немало больных умерло. Потому что иногда спасти невозможно. Даже если сделаешь всё, что можешь — некоторые из больных умрут.
Я не плакал. Я выл. Так воют волки на Луну, понимая, что они ничего изменить не могут и просто высказывают свою тоску и несогласие с жизнью. Евич, конечно, прав. Он великий хирург и спас сотни, если не тысячи, солдат и офицеров. И он воспринимает жизнь такой, какая она есть — с её светлой и тёмной стороной, радостями и бедами. С её несправедливостями. Я пока так не могу.
Я сидел в своей комнате в госпитале, и, заткнув рот белым больничным полотенцем в мелкую вафельную клетку, не плакал, а выл. Было в этом что-то первобытное, шедшее из глубины. Очищавшее меня от груза, который я тащил на себе все эти дни.
Сегодня я имею право плакать. Мы с Евичем подвели итоги, моя помощь больше не нужна, тринадцать морпехов идут на поправку, к ним пускают посетителей, и родственники приезжают, радуясь и лохматя свежепостриженный ёжик на головах своим сыновьям, братьям и мужьям.
Я тоже буду радоваться, что этим тринадцати смог помочь, но я буду делать это завтра. А сегодня я должен проститься с теми тремя, кому помочь оказался не в силах. Потому что раньше я проститься с ними не мог — я был медицинским инструментом, без чувств и эмоций. Был скальпелем, ингалятором и насосом.
И вот через это, стиснутое в зубах полотенце, заглушающее мой вой, я снова превращаюсь в человека.
Оказалось, уже середина июня…
Владимир. Управление внутренних дел по Владимирской области.
— Так, понятно. Хреновенькая ситуация, неоднозначная, — начальник УВД тяжело откинулся в кресле. — Продолжаем совещание, начальник службы собственной безопасности, Вам слово, товарищ подполковник.
